Она выбежала в сени, задохнувшись от шибанувшего в лицо ледяного воздуха. Откинула крючок на двери, зажмурившись от луча фонарика. Немцев было семеро. Все незнакомые. Солдаты и низенький пузатый фельдфебель в широкой шинели, вздымавшейся бугром на животе. У ног одного из солдат сидела чёрная овчарка.
— Битте, битте, герр офицер, — по привычке забормотала Катя, отодвигаясь к стене, хотя умом понимала, что это не гости к деду-полицаю, а арест. Стиснув кулаки до боли, она спокойно подумала: «Живой ни за что. Лучше пуля при попытке к бегству».
— Катя покосилась на собаку, которая под её взглядом оскалилась и глухо заворчала.
— Шнель, шнель!
От толчка фельдфебеля она вздрогнула и перешагнула порог в горницу. Дед успел зажечь керосиновую лампу и, приподнявшись на локте, встретил вошедших.
Что сказал деду фельдфебель, Катя не разобрала, но дед успокаивающе поднял вверх ладонь и указал на табурет:
— Сиди, ни шкни. Это обыск.
«Обыск? Неужели засекли передатчик? Где? Когда? Из-за дедова ранения один сеанс связи был пропущен».
— Лихорадочно размышляя, Катя опустилась на табурет, чувствуя внутри себя сжатую до предела пружину, готовую распрямиться в любой момент.
Немцы рассыпались по углам дома. Собачий проводник достал из кармана жестяную коробку, раскрыл её и дал собаке понюхать её содержимое.
— Suchen!
«Ищи», — перевела Катя про себя автоматически.
Собака втянула носом воздух и медленно пошла вдоль комнаты, отбрасывая на стену огромные фантастические тени. В тусклом свете керосинки она казалась чудовищем, вышедшим из преисподней.
К ошейнику с металлическими шипами была пристёгнута стальная цепь. В одной руке проводник держал цепь, в другой плётку с тремя хвостами. Кате на миг стало жалко собаку, вынужденную подчиняться хлысту и боли. Немецкая овчарка, немецкие солдаты, лающая немецкая речь. Её тошнило от всего немецкого.
Около Евангелия — единственной книги, которая была в доме, овчарка остановилась, поднимая шерсть на загривке.
Катин недоумённый взгляд метнулся на деда, тот шевельнул бровями: всё в порядке.
Проводник засунул за голенище плётку и взял Евангелие, тряханув, как делают, когда ищут вложенную бумагу. Страницы веером взметнулись над столом. Проводник с досадой отбросил книгу к печке и обратился к фельдфебелю:
— Пусто, господин Мольтке.
Тот засунул руки в карманы шинели. Его щёки надулись от негодования:
— Ищите дальше. Бумага может быть где угодно. Этот Иван был среди тех, кто мог её взять.
