Около будки стрелочницы жила бабушка, которая однажды поила его парным молоком. Теперь будка стояла с вырванной дверью и выбитыми окнами, а на месте бабушкиного дома торчали обгоревшие брёвна.
— Лос! Лос! — Работая прикладами, немцы сбили военнопленных в кучу возле колодца.
Обессиленные люди падали друг на друга. Стояли крик, стон и ругань.
— А ведь я из соседней деревни, — вдруг тоскливо провыл бородатый мужик с тёмным лицом, изрезанным морщинами возле широкого носа. — Жена моя здесь, Марья.
Привалившись к колодцу, он дикими глазами посмотрел на Сергея.
— Прости, Господи, душу грешную. Не уйду с родной земли. Марья здесь. Ребятишки.
Сергей тронул его за плечо:
— Ты что, ложись, не маячь. Пристрелят.
Резким движением вскинув руку, мужик перевалился через борт колодца, принявшего тело с глухим всплеском. И сразу же по ушам ударил автоматный треск и истошная немецкая ругань. Разметая бревенчатый сруб, в колодец полетела граната. Осатаневшие немцы стреляли в пленных без разбора, просто так, чтобы выместить на них свою злость и усталость.
Когда колонну снова построили, вся земля была усеяна мёртвыми.
— Как много русских, — закуривая сигарету, сказал один конвоир другому, — стреляешь их, стреляешь, а они всё не кончаются. — Тяжело закашлявшись, он выпустил из лёгких дым и с ненавистью посмотрел в серое русское небо. Пленных предстояло гнать ещё двадцать километров — за это время можно околеть на проклятом русском морозе.
* * *"
"Трудовой лагерь, куда попал Сергей, располагался на территории бывшего зернохранилища.
Чёрные бараки, опутанные по периметру колючей проволокой, вмещали две тысячи заключённых, которых немцы не считали за людей. На углах лагеря — сторожевые вышки. Лай овчарок перекликался с немецкой речью, сливался с ней, и фашист тоже воспринимался лютым псом без человеческих чувств, без души, без ума, без сострадания.
Кормили в лагере дважды в день. Затемно, в пять утра звучал гудок, и люди бегом выскакивали из бараков и строились в длинную очередь, чтобы получить буханку хлеба на четверых.
Хлебный кирпичик был завёрнут в несколько слоёв прохимиченной бумаги, с указанием даты выпечки — обычно тридцать восьмой или тридцать девятый год.
К семи вечера вновь вырастала вереница из пленных — теперь за баландой. Разливал её бочковой со скомканным личиком злого гнома. Себя он называл дядя Миша, и, судя по наколкам на руке и уверенному поведению, тюрьма была для него родным домом.
