Вам ещё жить да жить, — резко ответила Лера, — если все умрут, то воевать будет некому.
Как медик она понимала, что этот пожилой боец с истончённым лицом праведника скорее всего умрёт, но всё же старалась его спасти. Много раз за войну она имела возможность убедиться, что жизнь или смерть не в её власти.
От того, что раненый назвал её дочерью, Леру потянуло заплакать от благодарности. Воспоминания о позорной смерти отца в тарелке с золотом бросали её в дрожь, а мамино письмо о предателе не давало спать по ночам.
Она выучила строки наизусть, постоянно мучаясь мыслью, что обязана искупить вину отца и свою собственную. Ведь она тоже предала маму: не узнавала, не искала, не спрашивала — делала вид, что её не существует.
Мама-мамочка, разыскать бы твою могилку, уткнуться лицом в землю и прорыдать слова прощения.
Заканчивая перевязку, Лера предупредила:
— Запомните, до операции вам нельзя пить. Надо потерпеть.
Потом Лера перешла к старшему сержанту с осколочным ранением в голень, затем множественные ранения туловища, чья-то оторванная рука, сломанная нога.
— Товарищ военфельдшер, — тронула её за плечо санитарка, — с фашистских позиций кажись наступают. Что делать? Отстреливаться или затаиться?
Бросив перевязку, Лера метнулась к пролому в стене, из которого хорошо просматривалась часть лесополосы.
— Вот там, за кустами, — шёпотом, чтобы не услышали раненые, сказала санитарка, — видите, идут, проклятые?
— Вижу.
Немецкие каски мелькали между зелени небольшой рощицы, чудом уцелевшей посреди иссечённого взрывами плацдарма.
Автоматчики шли не скрываясь, в полный рост с молчаливо-сосредоточенными лицами.
«Мин боятся», — подумала Лера.
Она бросила тревожный взгляд на санинструктора. Он понял и потянулся за автоматом. У него был новенький, трофейный, не то что Лерин видавший виды ППШ с войсковым прозвищем «папаша».
Санитарка стряхнула с плеча ремень винтовки, движением брови указав на крайнего фрица.
— Будем ждать, — прошептала Лера одними губами, услышав за спиной гулкую тишину — ни стона, ни шороха.
Она оглянулась на раненых, которые понимающе затаились в ожидании боя. Старший сержант с перебитыми ногами прижал к себе автомат. Боец, назвавший её дочкой, старался приподняться на локте.
Лера упреждающе подняла руку и снова приникла к щели. Коленку больно царапнул острый обломок кладки, но всё же она оперлась на него для устойчивости, если придётся стрелять.
Каждое мгновение приближало немцев к их убежищу.
