Отсюда Катя видела его насквозь, словно стеклянного, и обрадовалась, что Сергей не снял подаренный крестик. Когда полуторка Сергея с размаху угодила в полынью, Катя закричала, тотчас услышав:
— Она бредит. Девочки, намочите кто-нибудь в уксусе полотенце.
От резкого запаха уксуса и полотенца на голове сон распался на части. Катя с изумлением увидела, что лежит на своей кровати в казарме, а рядом с ней теплится огонёк коптилки и сидит верная Маша.
* * *Сев за пишущую машинку, Варвара Николаевна Медянова добавила в свой дневник новую запись:
«Сегодня выдался очень тихий, светлый день, как будто бы созданный для того, чтобы дарить людям надежду.
Пурга, кружившая две недели, утихла и уступила место антициклону, который смог выгнать солнце из небесных окопов и заставить нас вспомнить, что зима рано или поздно уйдёт.
Когда я брела по улице со службы, ко мне подошёл незнакомый военный, пожал руку и сказал спасибо.
— За что? — спросила я, недоумевая.
Ответ меня поразил. Он застенчиво улыбнулся и сказал:
— Просто за то, что вы ленинградка.
В редакцию заглянула Оля Берггольц и прочитала новые стихи, созвучные нынешнему казусу:
Нам от тебя теперь не оторваться.Одною небывалою борьбой,Одной неповторимою судьбойМы все отмечены. Мы — ленинградцы[25].А к полудню новый повод для счастья. По радио объявили, что с 12 февраля рабочим и инженерно-техническим работникам в счет месячных норм отпускается по 500 граммов крупы, служащим — по 375, детям — по 300, иждивенцам — по 250. По блокадным понятиям это целое богатство.
Мы с редакторшей заплакали. Слава Тебе, Господи! Неужели выживем? Теперь я в этом уверена, и в душе поднялась давно забытая радость, какую я почувствовала в детстве после первого Причастия.
Вечером ещё один подарок судьбы — забежал Серёжа. Правда, настроение у него было грустное.
Я спросила, почему, он промолчал, а я не стала настаивать на разговоре. Если бы не было войны, я могла предположить, что он поссорился со своей девушкой. Но какие теперь девушки?
Мне достаточно того, что он жив и здоров.
Если будут силы, то завтра схожу в церковь. Мне спокойнее на душе, когда я молюсь за него».
* * *В санитарной палатке вместимостью в сто человек стоял равномерный многоголосый шум, хотя все старались говорить шёпотом. В том углу, где лежала Лариса, сквозь парусиновую стенку были слышны звуки ледовой дороги: сигналы машин, крики людей, разрывы снарядов. После мёртвой тишины ленинградской квартиры ей нравилось чувствовать движение жизни.
