И никто ее не убил, не разорвал от ненависти на части, не бросил ее детей голодным псам. А ведь Анна там, на дороге, поняла, ощутила, чем жила эта страна, этот загадочный и так ею не понятый Советский Союз. Эти люди переживали такое же в Ленинграде, голодая, замерзая и погибая от артобстрелов и бомбежек, эти люди заживо горели под завалами домов в Сталинграде, эти люди, которых она не считала за людей потому, что ей так вбивали в голову все, включая и мужа, вдруг оказались людьми. Добрыми, беззлобными, умеющими прощать.
Милосердными – вот смысл какого слова вдруг поняла, ощутила всем своим существом эта женщина, жена начальника отделения гестапо в этой стране. Он сидела, чувствуя, как в ней все горит адским огнем, а Йозеф все что-то говорил.
– Мы машины вашей не нашли. Хотя меня там не было, я выходил из окружения, но наши сотрудники из местного отделения сразу выехали на место трагедии. Ваш муж, говорят, еще был жив, когда его подобрали. Там было все ужасно, много убитых, много сгоревшей техники.
Но мы верили, надеялись, что вы выжили, когда выяснилось, что вашей машины там нет. Мы и предположить не могли такого. Ах, старый мудрый Отто! Он спас вас, уехав в лес. Он, раненый, вез вас, пока не умер.
– Отто умер здесь, и его похоронили русские, – помертвевшими губами произнесла Анна. – А где похоронили Николаса?
– Я не знаю, – замялся Йозеф. – Кажется, на кладбище при госпитале. Или в братской могиле там на окраине…
– Штурмбаннфюрер СС Николас Альбрехт не заслужил индивидуальной могилы? Его положили в общую? – тон у женщины был ледяным и ненавидящим.
"
"– Я действительно не знаю, но я обязательно уточню, фрау Анна. Я соболезную вам, всем сердцем. Но сейчас мне бы хотелось задать вам еще несколько вопросов. Какие вещи грузили в машину, когда вы уезжали, когда эвакуировался отдел?
– Какие вещи, о чем вы говорите, оберштурмфюрер Боэр? Погиб ваш начальник, ваш командир, а вы говорите о вещах? Что с вами, господин офицер?
– Не горячитесь так, фрау Анна, прошу вас, – примирительно заговорил Боэр.
– Речь идет о вещах более важных, чем человеческая жизнь, речь идет об интересах рейха…
– Что? – вспылила Анна, чувствуя, что ее душит обида, злость, горе. – Важнее человеческой жизни? Важнее жизни моего мужа, моих детей? Вы заговариваетесь, господин офицер!
– Прошу вас, вы немецкая женщина, дело вашего мужа не может не быть и вашим делом.
