Портфель, вспомните, был ли в машине черный кожаный портфель?
– Вы глухой или таким пытаетесь казаться, – женщина со стоном закрыла руками лицо.
Боже, как она сейчас ненавидела этого человека, как она ненавидела всех тех, кто пришел в этот лесной поселок, где нет врагов, нет русских солдат. Здесь вообще нет мужчин, а есть только несчастные женщины и голодные дети. Анна вспоминала, как она в гарнизоне занималась вопросами немецкой семьи, как устраивала семейные праздники, рождественские торжества, концерты. Как она заботилась, чтобы немецкий дух не иссякал в семьях ее народа, чтобы дети в них воспитывались в чисто немецком духе.
А здесь она увидела других детей, русских детей и русских женщин. Она увидела другое горе, и сердце матери обливалось кровью. Анна лишь трясла головой, сжимая руками виски и не слыша, что еще говорит Боэр.
Обойдя караулы, Сосновский долго стоял за деревом, наблюдая за своим часовым в центре поселка. Тот топтался на открытом пространстве, потом подсел к костру и стал побрасывать туда ветки, чтобы площадь между землянками была освещена.
Потом он что-то достал из кармана и принялся жевать. «Молодец, – подумал Сосновский, – сейчас мне такие нарушения в несении службы только на руку». Медленно опустившись на колени, он не торопясь приблизился к крыше землянки, в которой заперли Когана. Большую щель между крышей и боковой бревенчатой стеной он заметил еще днем. Бросив в щель камешек, Сосновский подождал, а затем бросил еще два побольше.
– Боря, – позвал он громким шепотом.
– Борис!
– Миша? – голос Когана звучал ровно, даже чуть насмешливо. – Думал, ты спишь уже. А кто службу будет бдить?
– Ты как там? – пропустив мимо ушей шуточки Когана, снова спросил Сосновский. – Тебе руки развязали?
– Нет, путы слабые, но не развязать.
– Держи нож! Сможешь разрезать веревки?
– Смогу, – задумчиво отозвался Коган. – А дальше-то что? Деру давать и тебя тут одного бросить? Давай вместе, Миша, я знаю, где архив спрятан.
– Вот бери его и уноси ноги, а я тут один справлюсь.
Я свой у них, мне этот молодой гестаповец жизнью обязан.
– Ты веришь в честность гитлеровцев, в порядочность и в то, что у них долг платежом красен. Я же вижу, они же готовы всех тут перебить, чтобы никто, не дай бог, не сбежал и партизанам не рассказал про них и про их архив. Думаешь, рука дрогнет у твоего гестаповца?
– Знаю без тебя, что ты меня воспитываешь! Ладно, Боря, я сейчас даже предположить не могу, что этот Боэр задумал.
