Она, конечно, ещё не дошла до того состояния, когда настигающие преследователи становятся милее лишней версты бега, но это было уже не за горами. Крапива сама понимала, что сдаёт, но поблажки себе не позволяла.
И пощады просить не пришлось. Страхиня словно почувствовал, что загнал её, – перестал тыкать кулаком в спину, позволил шагом пойти. Уже без прежней спешки они положили ещё десяток стрелищ между возможными преследователями и собою. Короткий день догорал, над землёй смыкались неуютные сумерки. Было почти темно, когда Страхиня наконец остановился и принялся готовить ночлег.
"
"К этому времени Крапива умаялась так, что отступила прочь даже гордость. Страхиня уложил жерди, без её помощи набросал сверху лапника – она могла на это только смотреть. Он не стал разводить костёр, просто сел рядом с нею. Было зябко. Тело, взмыленное после быстрого бега, остывало и остро чувствовало холод. Страхиня порылся в заплечном мешке (он, оказывается, всё это время тащил и свой, и Крапивин), вынул сухую рубашку, прихваченную в Суворовой горнице, и протянул девушке:
– Надевай, застынешь.
Крапива молча, не вставая, стащила с себя мокрое.
– Куда теперь пойдём? – сипло спросила она.
Страхиня извлёк из мешка кусок очень жирной рыбы, настрогал ножом несколько ломтиков. Дал Крапиве и начал есть сам.
– Послов не Сувор сгубил, – проговорил он задумчиво. Девушка ничего не ответила, даже не обрадовалась его уверенности. И то – было бы чему радоваться! Варяг поразмыслил и продолжал: – Тех, на волоке, кто мог пострелять?
Куски рыбы проваливались в живот и там начинали немедленно греть, ни дать ни взять питая своим жиром внутреннее пламя, сокрытое в человеке.
– Люди разбойные… – тупо глядя в темноту, предположила Крапива. – Из ватаги, что за болотом живёт. Вожака, слыхал, может, Болдырем кличут…
– Слыхал, – кивнул Страхиня. Такое предположение в самом деле напрашивалось, но кое-что мешало поверить, и Страхиня усмехнулся: – Хорош князь у вас, лихих людей лесных не может угомонить! До того уж дошли, что засады устраивают и кметей его, точно зайцев, из-за дерева бьют…
– Язык попридержал бы, варяг, – посоветовала Крапива.
– Глаза тебя уже за что-то добрые люди решили…
Страхиня ощерился:
– А ты сказать хочешь, твой батька новогородцев порезал, после на волоке кого-то пострелял и в лес утёк?
Крапива уткнулась носом в коленки и неслышно заплакала.
– Сколько видел разбойников, те дружинных воевать начинали, только когда ничего другого не оставалось, – сказал Страхиня.
