Кмети встревожились, начали окликать двоих запропавших, а не дождавшись ответа – устремились в ту сторону. Крапива не хотела бежать. Ещё чего – от своих бегать, виновность мнимую подтверждая! Не бывать тому! Она выйдет навстречу и каждого спросит: а помнишь, как тебя батюшка от лютой смерти своим щитом прикрывал? Как на себе подраненного тащил? Как, наконец, уму-разуму наставлял, с оружием учил обращаться? Без каковой премудрости ты бы давно никчёмную голову уложил под датские топоры… Так откуда ж слова-то такие взялись, о черноте души батюшкиной рассуждать? Отчего скоро так любовь сыновняя да братская позабылась?.
.
Девушка попыталась воспротивиться Страхине, вырваться из его рук, но не тут-то было. Свой воинский пояс она заработала честно, безо всякого снисхождения на то, что боярская дочка; батюшка только тем поддержал, что с порога её не прогнали, позволили среди отроков послужить и на Посвящение выйти… Крапива кое-что могла и оружной, и безоружной рукой. Но супротив Страхини её навыки вовсе не существовали.
Добрая затрещина по белому личику (а думала ведь – давно прошли времена, когда её поспевали достать!) отрезвила и вразумила. Поняла: её-то ладожане, может, послушают, но себя им оказывать и суда правого требовать нынче вовсе не время, если только вправду охота батюшку разыскать. Верней делать это вдвоём со Страхиней; а там уж поглядим-разберёмся, какое у него дело к боярину и кому он в самом деле друг или враг…
Крапива опамятовалась и побежала.
Бегала она сноровистее иных парней, выносливо, быстро. Однако варягу того было мало: гнал её, как гонит пастушья собака бестолково блеющую овцу. Непрестанные и безжалостные тычки в спину сперва ярили Крапиву – да что ж это возомнил о себе?.. Нешто думает – остановлюсь, если вдруг ручищи-то уберёт?.. Раз или два она даже начинала оборачиваться, чтобы, зло задыхаясь, ему об этом сказать… Но не удавалось – новый тычок бросал её вперёд. Только поспевай подставлять под себя ноги, не то так и взроешь носом талый лесной мох пополам с пятнами снега!.
.
И Крапива бежала, хотя быстро перестала понимать, куда направляет её одноглазый. Он, может, и сам не возмог бы толком того разъяснить: выбирал свой путь не знанием, не зрением – нутряным чутьём, словно уходящий от охотников волк. Перепрыгнув третий по счёту ручей (или ручей-то был один, а прыгали трижды?..), Крапива почувствовала, что её выносливости наступает предел.
