— Да только не в красоте ж счастье, Коля!
Ник поморщился, но Нина Гавриловна не обратила внимания и продолжила:
— Ну, ты же вон какой умный парень! Чтобы за красивым личиком не смог разглядеть натуру — не верю я, Николай!
— А вы разглядели, значит?
— А я на глазки да губки красивые не смотрю. Да на прочее! Коля, я ж ее не ругаю, ты пойми. Она, может, и хороша. Для кого другого. Кто будет перед ней на задних лапах прыгать, об кого она сможет ножки свои вытирать да пальчиком указывать — что делать и как. Но ты-то не таков.
Только время потеряешь с ней, поверь мне. Не стоит оно глаз синих бедовых.
Ник все так же безучастно пьет чай и смотрит в окно. Но видит там не голые деревья, а синие бедовые глаза."
"Он ей звонил. Три раза. Три. Извинялся, каялся, просил прощения. Наверное, коряво, но уж как умеет. Предлагал встретиться. И слышал все время одно. «Все в порядке. Нет, я занята. Созвонимся».
Он виноват. Сильно виноват, это правда. Он поступил просто… просто слов нет как неосмотрительно. И то, что в первый раз у него так — его не оправдывает.
Он мужчина, он обязан был позаботиться о защите. А он голову потерял до того, что про все забыл. Это не просто неосмотрительно. Это, черт побери, очень опасно для здоровья — так терять голову! Потому что список инфекций, передающихся половым путем, весьма внушителен и, к сожалению, шанс получить что-то из этого букета при несоблюдении мер предосторожности — отнюдь не иллюзорен, любой, работающий в медицине, это знает. Правда, потерял голову он с Любой, которая… которая… у которой он был первым и единственным мужчиной, и тут-то все было нормально.
Кроме возможной беременности. Но он же и здесь отличился! Он умудрился сделать все еще хуже.
Да, он испугался, надо сказать честно. Испугался до того, что говорить начал прежде, чем сообразил, с кем он говорит. Рефлекс, да. И этот разговор об анализах и прочем был бы отнюдь не пустым с любой другой, кто был в его постели. Но не с Любой же! Не надо было так. Не надо было. А он испугался. Он начал говорить раньше, чем думать — и все из-за паники.
Но это не могло его оправдать.
А теперь, похоже, все. Он пытался объяснить. Пытался исправить. Если человека хотят простить — его простят, тем более, если человек признает свою вину. Но не в его случае. Видимо, совершенное и сказанное им оказалось для Любы слишком. Слишком обидным. Он сделал все, что мог. Унижаться и ползать на коленях не будет. Теперь же придется зализывать раны и жить дальше. Как-то без нее.
