Ставшие сверхчувствительными после всех его манипуляций соски царапнули о пуговицы рубашки. Кира зашипела. Макс чертыхнулся извинениями, а она зажала ему рот ладонью. И прижалась всем телом — потому что было и больно, и сладко. И потому что сама уже на грани.
— Послушай, — зашептала ему на ухо. Должна сказать. Ему хочется говорить все как есть. И не должно быть между ними ничего, никаких тайн и секретов. А Макс должен знать. Не Бог весть какой секрет, а знать должен. И почему-то сейчас совсем не стыдно говорить о таком откровенном и интимном.
Сейчас стыдливость осталась где-то далеко. — Если ты будешь так и дальше делать с моей грудью…
— Тебе не нравится? — выдохнул он.
— … то я кончу. Очень скоро.
Он замер.
— Только… Только от этого?
— Да. У меня… очень чувствительная грудь. И соски. Я и так уже еле держусь, еще чуть-чуть и…
— Офигеть… — выдохнул ей в висок. А потом отстранился. — Живо снимай с себя все! Я хочу это проверить.
Все она не сняла — на Кире остались простые белые шортики. И ему почему-то было дико приятно видеть такое скромное белье на ней.
Не хотела радовать Козикова. А самому Максу любые трусы на Кире в кайф. Лишь бы снять их быстрее. Но пока оставил на месте. Как и свои.
А потом они, наконец-то, оказались на кровати — как ее бухарство и требовало. И там, в постели, капризное, ехидное и взбалмошное ханство окончательно превратилось в нежную и страстную деву. Она металась и всхлипывала, вздрагивала и стонала под его прикосновениями и поцелуями. Была офигенно, охренительно искренней и настоящей в своем наслаждении.
И слишком поздно Макс вспомнил о предупреждении. Заигрался. Увлекся. Совсем низкий, горловой стон, ее лопатки отрываются от матраса. Он еще успевает скользнуть ладонью вниз по животу и прижать пальцы к влажному хлопку. Прижать раз, другой. А потом Кира резко вздрагивает, заваливается на бок, подтягивая колени к животу и прижимая обеими руками его ладонь под аккомпанемент тихого: «Чееерт…». А там под ладонью бьется — горячо и ритмично.
В комнате слышится восхищенное: «Вау…», сказанное мужским голосом. И позже, когдаКира перестает дрожать, Макс прижимает ее к себе — крепко и плотно. И шепчет куда-то во влажный висок.
— Вот я знал. Я знал, блин!
— Что… Ты… Знал? — дыхание еще не восстановилось.
— Что под всеми этими твоими колючками и ехидством ты именно такая.
— Какая?
— Огонь, Кирюша, огонь… — выдохнул Макс довольно. — Ты — самый настоящий огонь. Такая горячая, сладкая и… и нежная девочка.
