Боже мой, могла ли она, полудеревенская девчонка, мечтать о собственном доме с бассейном и гаражом! А ведь все это, если подумать, дал Феликс: семью, сына, а теперь и Германию – красивую, налаженную страну."
"Постепенно образовались друзья. Но дружила Маша не с немцами, а с русскими. Русских в Баварии было пруд пруди. После перестройки русские распространились по Европе, несли сюда свои таланты и криминальные наклонности. Говорили даже, что русская мафия оказалась круче, чем итальянская. Русские привыкли идти впереди планеты всей.
Однако для дружбы времени не оставалось. Машин день был расписан буквально по минутам. Утром – репетиция.
Днём она готовила обед своим мужчинам и отдыхала перед концертом. Вечером – запись. После работы – ванна и сон. Маша дорожила своей работой и следила за тем, чтобы быть в форме; есть в одно время и засыпать – в одно время.
Но у Феликса была манера – приходить к Маше перед сном и рассуждать о вечном. Маша слушала его недолго. Вернее, даже не слушала. Не вникала в слова, чтобы не забивать себе голову ненужной информацией.
.. Потом объявляла:
– Все. Я сплю.
И тушила свет.
* * *
Феликс завис во времени, как муха в глицерине.
Он ностальгировал по Нине, по Родине, по русскому языку, по работе, по себе, по всей своей прежней жизни.
Он был как дерево, у которого перерубили корни. Однако сердце выдержало. Не разорвалось. Для того чтобы не повторить ошибку отца, он буквально зачеркнул свою жизнь. Единственное оправдание такой жертвы – Валик.
Сын. Он получил иную жизнь, иную участь. И в будущем ему не придётся выбирать: Россия или Германия. Валик будет гражданином мира, где захочет, там и будет жить.
В двадцать первом веке земной шар станет всеобщей коммуналкой: комната справа – Азия, комната слева – Европа.
* * *
Маше исполнилось тридцать девять лет. Был день её рождения. Феликс забыл, а Норберт помнил. И пригласил в ресторан.
Маша собиралась в ресторан; У неё были очень красивые вещи. Феликс появился в дверях и стал рассуждать о том, что немцы дали миру: музыку и философию, Бетховена и Ницше.
Но у них нет и никогда не будет русского иррационализма, а значит, русской души, воспетой Достоевским.
Маша никак не могла взять в толк, зачем немцам русская душа. Она торопилась и слушала вполуха. Её ждал Норберт. Если разобраться, то с Норбертом у неё гораздо больше будущего. Феликс висел, как гиря на ногах. Стряхнуть эту гирю Маша не решалась. Но терпеть было утомительно.
