– А что она сделала?
– Дала негативное интервью.
Переводчица имела манеру говорить правду за десять лет до гласности.
Я поехала на Золотые пески. Мне достался столик с болгарским коммунистом по имени Веселин. Веселину восемьдесят лет. Он нехорош собой, неумен, приставуч. Он говорил каждое утро и каждый вечер: «Заходи ко мне в номер, я дам тебе кофе с коньяком». Я вежливо отказывалась: «Я утром не пью спиртное» или: «Я вечером не пью кофе». В зависимости от времени дня, когда поступало приглашение. Наконец ему надоела моя нерешительность.
– Почему ты ко мне не приходишь? – прямо спросил Веселин.
– Потому что вы старый, – столь же прямо сказала я.
– Это ничего.
– Вам ничего. А мне на вас смотреть.
Веселин не обиделся. Видимо, привык к отказам."
"– Знаешь, я всю молодость просидел в подполье, строил социализм. У меня не было времени на личную жизнь. А сейчас социализм построен, и у меня появилось время для себя.
– А у меня все наоборот. Я всю молодость развлекалась, а сейчас мне хотелось бы поработать.
Но с чего я вдруг вспомнила о Золотых песках, Председателе, Веселине? Это тоже монстры. Но у Федерико они обаятельные. А монстры социализма – зловещие.
Я ждала, что Федерико спросит о политической ситуации в России. Но он спросил:
– Ты хорошо готовишь?
– Не знаю, как сказать, – растерялась я.
– Как есть, так и говори.
– Очень, очень хорошо, – выручила меня Клаудиа.
Федерико хотел познать Россию через конкретного человека. Общее через деталь. Я – конкретный человек.
Женщина. А что важно в женщине? Не то, как она пишет, а как варит.
Подкатила тележка с живой рыбой. Ее толкал официант. Среди полусонных рыбьих туш топорщил клешню громадный краб.
– Вот этот, – указал Федерико. – Если ему суждено умереть, пусть это будет быстрее.
Я пишу эти строчки через две недели после падения КПСС. Я вижу краба, который в агонии топорщит свои клешни. И хочется сказать словами Феллини: если партии суждено умереть, пусть это будет как можно быстрее.
Официант отъехал.
Федерико посмотрел на Клаудию и сказал:
– У тебя очень красивое платье.
Платье действительно было очень красивое и модное, из лиловой рогожки с вышивкой.
– А у меня? – ревниво спросила я.
– Кариссима! – вскричал Федерико. – Если я скажу тебе, что я вижу и чувствую, это будет звучать неправдоподобно... Если я скажу тебе...
И Федерико начал перечислять качества, которые я в себе совмещаю. Это было поощрение моей жизни, как книге адвоката, которую он не читал.
