Да только на фотографиях с обратной стороны рецепт фунчозы по-корейски его мама записала, поэтому жалко выкидывать.
Бойцов ведет машину уверенно, периодически почесывает подбородок. Звук у этого действия такой… мурашечно-собирательный. Хочется тоже потрогать наверняка колючую щетину, как игрушку-антистресс, но я держусь.
Чтобы занять себя, разыскиваю невидимые пылинки на коленках. Сама до сих пор в шоке, что решилась напялить красные колготки.
— Ты в этих чулках, как гвардеец, Валерия, — выдает Тимур, прерывая мои мысли.
Недовольно на него посматриваю. Да уж, с комплиментами у майора прямо беда.
— Борец, гвардеец, — перечисляю, разглаживая юбку. — Что еще придумаете? И это не чулки, а колготки. Если хотите знать, других у меня не было."
"Рядом с Бойцовым я все время испытываю какое-то странное, щемящее чувство. Будто бы немного жаль, что он совершенно не видит во мне девушку. И опять, в связи с моими феминистическими взглядами, возникает ужасный диссонанс. Получается, за что боролись, на то и напоролись, так?
— Не обижайся, Валерия.
— Тимур дружелюбно задевает меня плечом, пока его рука ловко управляется с рычагом коробки передач. — Вот знала бы историю государства Российского, сразу бы поняла, почему я тебе гвардейцем назвал. Ты вообще как училась? Двоечница, что ли? — Он подозрительно на меня смотрит.
— Почему двоечница? — тут же обижаюсь. — Я медалистка, только мне медаль не дали.
— Это как?
— А ее Динке Сапатовой вручили. Она дочка Василия Илларионовича, директора школы.
— Понятно, еще один... с пастбища.
Смеюсь, прикрыв рот ладонью, и мотаю головой:
— Да нет, Тимур Иванович, может, и правда Динка лучшей была? Я не знаю. Так что там с колготками-то? — киваю на коленки, напоминая.
— Колготки у тебя красные... — Бегло осмотрев мои ноги, он возвращает взгляд на дорогу. — Как чулки у гвардейцев при Петре Первом.
Я-то думала, это сексуальная фантазия, а оно вон оно как.
— Боже, зачем гвардейцам красные чулки?
Бойцов щурится.
— А битва такая была.
При Нарве. Шведы русскую армию разгромили, выстояли только три наших полка. Вот Пётр и распорядился всех гвардейцев нарядить в красные чулки в память о подвиге их товарищей. Бой-то зимой был, от крови раненых и убитых снег стал красным.
— Стоп, — останавливаю его. — Все понятно.
Что от вида крови или даже воспоминания о ней меня мутит, показывать нельзя. Незачем старшему оперу об этом знать, а то до конца жизни буду за печатями в канцелярию ходить.
