Потом она словно бы расслабилась, золотистые искорки потускнели, лицо приобрело обычный здоровый цвет…
– Что, Линда? – спросил я почему-то шепотом.
Она улыбнулась ничуть не принужденно:
– Мне было очень хорошо, и я расслабилась, почти не смотрела… К нам идут люди, они уже менее чем в километре. Идут со стороны передовой, десять человек, цепочкой…
– Кто? – спросил я уже громче.
– Они не похожи на врагов. От них нет угрозы. Скорее уж они рады и веселы, что возвращаются к своим.
Но это только девятерых касается, с десятым сложнее. Угрозы от него не исходит, но пышет такой ненавистью, злобой… – Она зябко перевернулась. – Они идут быстро, скоро будут здесь…
Девять веселых и один пышущий злобой – это вполне укладывалось в некую прекрасно знакомую схему. И все же… Береженого бог бережет – на войне этому правилу нужно следовать особенно ревностно. Ходит же в Сибири с незапамятных времен поговорка: самый опасный зверь в тайге – это человек…
Без труда высмотрев подходящую толстую ель, способную полностью укрыть Линду от самых внимательных взглядов с той стороны, я взял Линду за плечи и легонько подтолкнул туда.
Она поняла, укрылась за стволом, но глянула на меня чуточку недовольно, словно я делал какую-то ошибку.
Я встал за другую ель, расстегнул кобуру, которую давно уже на немецкий манер таскал слева на животе (да простят меня ревнители уставов, но так гораздо удобнее, пистолет можно достать быстрее, не закорючивая руку назад).
Вынул надежный, хорошо пристрелянный «вальтер», доставшийся от того одноглазого эсэсовца, в недобрый для себя час попавшего мне на мушку в Польше. Снял с предохранителя – патрон и так всегда был у меня в стволе. И стоял, держа пистолет дулом вверх, напряженно всматриваясь в зеленую стену леса.
И через несколько минут расслабился полностью, сунул пистолет в кобуру – они показались между деревьев. Один маскхалат, второй, третий… Мазуров шел первым, за ним – Савушкин, за ним – Тимохин.
А вот четвертый выглядел совершенно иначе: долговязый, бородатый экземпляр в синем мундире кригсмарине, с солидным набором золотых шевронов на рукавах, без фуражки. Его фуражку нес шагавший следом Колька-Жиган. Руки, как «языкам» и полагается, связаны за спиной, морда и в самом деле пышет лютой злобой – так и сожрал бы всех без соли и без хлеба.
