И станешь ты тем, отчего так убежать рвешься. Не ищи лишних мук. Спустись сам.
– Лучше я со звонницы головою вниз кинусь! – крикнул Пахом.
– И что станет с твоею душой, несчастный? Смертный грех, смертный грех руки на себя наложить. Рази так ты ее спасешь, смертный? Ты будешь вечно гореть в аду, терзаясь за глупость свою. Ибо проще и радостнее остаться здесь.
Сверху было видно, что большинство вампиров уже утратили интерес к пленникам. Они прибирали на дворе, кололи дрова, закидывали на чердак хлева сметанное на дворе сено.
Рядом с боярином стояли всего человека три, и те – с факелами. Наверное, просто светили хозяину.
– Я подумаю над твоим предложением, Федот Владиславович, – громко ответил Зверев. – От жажды пока не помираю. До завтра подумаю, хорошо? После сумерек приходи спросить. Может статься, и соглашусь.
– Ты чего, Андрей Васильевич? – испугался дядька. – В нежить задумал окреститься, Бога забыть? Вот оно, учение Лютоборово как выпирает!
– Чего-то покладист ты больно, князь… Никак, задумал чего?
– Вот, паскуда, – уже в который раз удивился Зверев.
– Умный. Враз подвох чует.
– Какой подвох, – встрепенулся Илья. – Ты придумал, как нам сбежать, Андрей Васильевич?
– Убегать нам нельзя, – глянул сверху вниз на боярина князь. – Только побеждать. В таком деле просто умереть – и то позорно… Нет, не уйдет. А я так надеялся, что заскучает… На завтрашний ужин нас отложит… Нет, стоит, таращится.
– Так чего ты замыслил, княже?
– А может, и не поймет снизу. Пахом, видишь, на балке еще кусок пенькового каната остался? Колокол, похоже, сразу на четырех витках висел.
– Знамо дело, не на одном. Вона, махина какая!
– Если его размотать, то до петли достанет, и еще хвост останется.
– Вроде должно.
– Так вперед, привязывай.
– Зачем, Андрей Васильевич? Все едино колокола нам вчетвером не поднять. Тут сто мужиков надобно собрать, не менее.
– А кто тебе сказал, что я собираюсь его поднимать, Пахом? – до шепота понизил голос князь. – Шестьсот пудов! Ты понимаешь, что это такое – шестьсот пудов? Балка, на которой этот пол держится, тоже из мореного дуба.
Но это не плоская стена, в которую саблей толком не врубишься. Она узкая, выпирает, там есть место для замаха. Если удастся пропилить ее хотя бы наполовину… Шестьсот пудов, Пахом."
"– Она сломается, как тростинка, – еле слышно пробормотал холоп. В его глазах наконец появилось понимание.
– Я побёг! – выдохнул Илья и нырнул в люк. Через миг из-под пола послышался равномерный стук.
