В Любекском узилище Зверев побывать успел и надолго сохранил впечатления от испанского сапога, огромного набора клещей для разрывания мяса, спускания кожи, вырывания ногтей, дробления пальцев и запястьев; от деревянного «коня» с остро заточенным ребром вместо седла, от кресла с шипами, «святой девы», жарочного колеса, от воронки для заливания в глотку воды и маски для заливания кипящего масла… А здесь что? Голые стены. Нищета!
– Ты бы ферязь снял, княже, – ласково попросил кат. – Попорчу ведь. Хорошая ферязь, новая, красивая.
Жалко. И косоворотку сыми. Ладная косоворотка.
– Снимай, снимай, – вытянул боярин Кошкин руки над жаровней. – Зябну я тут чего-то всегда. И летом зябну, и зимой зябну. Тебе, Андрей Васильевич, хорошо. Ты скоро холод чувствовать перестанешь.
– Хочешь, Иван Юрьевич, местами поменяемся?
– Все в руках Божьих. Може, когда и поменяемся. Но для сего тебе искренность показать в покаянии своем надобно, на вопросы все ответить по чести, с прилежанием. Тогда, может статься, не голову тебе государь отсечь повелит, а для вразумления и усмирения буйного нрава в монастырь сошлет.
Изгнание тебя, вишь, не успокоило… – Дьяк вздохнул, отошел ко столу, хлопнул ладонью по доскам: – Отчего не уехал?! Отчего смуту затеваешь?!
– Какая смута? Сидел тихонько на постоялом дворе, носа наружу не казал.
– Изрядно к тебе вопросов у меня будет, Андрей Васильевич, ох, изрядно…
Усевшись на лавку, боярин поднял верхний лист из толстой пачки серой и волнистой – словно подмоченной, но потом высохшей – бумаги, отодвинул от себя на вытянутую руку, закачал головой:
– Тяжко тебе придется, княже, тяжко, с такими-то наветами от плахи откреститься.
Ну сказывай, как додумался измену государю учинить?
– Ну, Иван Юрьевич, если по порядку, то дело было так. Приехал я в Москву и увидел, что бояре думские, князья знатные, дьяки и подьячие и инже многие царедворцы подарков от татарских ханов получают немерено, просто не счесть. Жируют на тех подарках, веселятся, а народ простой русский тем временем под саблями татарскими гибнет.
Попытался я московскую знать на войну поднять против недруга – да все предатели, что на подарки татарские купились, накинулись на меня скопом и стали доказывать, что воевать с бандитами никак нельзя. Много вранья наговорили, много глупостей. Вроде и слова правильные: о жалости к тем, кто умереть может, о недопущении кровопролития. Да все эти слова с извращением каким-то получаются. Русских, значит, убивать можно, сколько хочется.
