Донос о том, как ты колдовским образом золото приманивал, а опосля в странах заката на рабов выменивал и на землю русскую иноверцев сажал, как мертвецов из могил поднимал, дабы они тебе землю рыли. Как крепостных чужих с порубежья увел, как тайну пути северного англичанам за двести гульденов продал. Ага, а вот прошение к митрополиту от колдовства твоего оборонить. Брата государева, Владимира Андреевича, ты, знамо, извести пытался, чары накладывал, порчу напускал, отчего тот бежать с подворья своего был принужден и ныне в Москве скрывается.
А ты, Андрей Васильевич, и сюда вслед за ним приехал и чародействовать продолжаешь. Не любишь ты землю русскую, не любишь. Изничтожить ее желаешь. Странно, что про измену твою в пользу короля польского никто не написал. Это дело на всех завсегда пишут. А на тебя отчего-то нет. Хотя и без того на три смертных казни изветов набирается.
– Это… Это все вранье!
Настроение Андрея сильно испортилось, если не сказать более.
События, события, события… Все вроде похоже. Но как же их сумели так извернуть?
– Поклеп, сказываешь, на тебя наводят, напраслину? – Боярин провел пальцем по краю бумажной стопки, приподнял, прочел наугад один из доносов: – «Кудесничеством подлым сыновей моих старшего и младшего обольстил…». Ну так ответь, переезжали к тебе на землю парни многие из Корелы?
– Любовь зла, Иван Юрьевич. Разве я виноват, что они в девок влюбились, которых я на торг привез?
– А золото было?
– Клад нашел, повезло.
– К схизматикам в страны закатные ездил?
– Людей не было в княжестве. А на Руси не купить. Откуда тут рабы? Да еще многие сотни? Вот и поехал.
– За двести гульденов северный путь продал?
– Это я англичанину заплатил, капитану, за то, что он каракку в Холмогоры привел. Кто еще это сделать мог? Нет у меня в холопах умелых капитанов!
– А чтобы англичанину не платить, ты его на постоялом дворе и зарезал.
Зверев замолк, переваривая услышанное.
Теперь получалось, что он еще и в убийстве виноват? Отпусти – измена, раз тайный путь выдал. Не отпусти – душегуб."
"– Я тебе, Андрей Васильевич, добра желаю, – выйдя из-за стола, склонился над ним дьяк Кошкин. – Ты боярина Лисьина сын, друга моего давнего, и мне завсегда нравился, помог в делах моих немало. Я тебя, побратим, не погубить, я тебя спасти от дыбы и казни позорной пытаюсь. Признайся во всем, княже.
