Они готовы сгнобить до смерти половину русских и половину татар – лишь бы только между ними не случилось войны… Любомир Сергеич, там гусь мой еще не поспел?
Дверь в трапезную широко распахнулась, и в просторную горницу излишне торопливо забежали с десяток ратных людей в длинных стеганых тегиляях, в меховых шапках с опущенными ушами. А следом тяжелой походкой вошел боярин Кошкин в своей дорогой шубе, остановился посреди комнаты.
– Иван Юрьевич?! – обрадовался Андрей.
– Эй, хозяин, еще кружку! Садись, испей с дороги.
– Что, допрыгался, изменник? Добаловался?
– Ты о чем, Иван Юрьевич?
– Обо всем! Хан Шиг-Алей государю нашему донес, что ты у стен московских сидишь, с людьми разными якшаешься, а больше с черемисами, вотяками и прочим воровским людом. Что сговор вы какой-то затеваете и рать для войны с Казанью тайно начали сбирать. Ты на Руси живешь, князь!!! – неожиданно с силой грохнул по столу кулаком боярин.
– Здесь тебе не Польша, где каженный панок войско держит и войны, с кем хочет, затевает! Сказывал я тебе, Андрей Васильевич: уезжай. А ты… Вяжи его, ребята. Дыба простаивает.
Божья воля
В подвале со сводчатым потолком было зябко, пахло какой-то кислятиной и прогорклым жиром. Немного света проникало из узкого окошка высоко в стене, остальной давали свечи на столе, сколоченном из толстых, плохо обработанных, растрескавшихся досок, покрытых выщерблинами и разноцветными пятнами, а также два факела на стенах и две жаровни под деревянной перекладиной, вмурованной в свод.
С перекладины свисали три петли, на краю стола, скрученный в кольцо, лежал кнут из бычьей кожи – согнутой в длинную «лодочку» с острыми краями. Одной стороной ударишь – только отпечаток останется. Другой – мясо до костей разрезать можно и в лохмотья превратить. Единственное, чего тут не чувствовалось, так это сырости.
Странно, Андрей всегда был уверен, что все подвалы – сырые.
Кат тоже не производил устрашающего впечатления. В кожаном фартуке со множеством подпалин, слегка сгорбленный и невысокий, с короткой, торчащей клочьями бородкой и перехваченными на лбу ремешком волосами, лет сорока, он больше походил на кузнечного подмастерья, нежели пыточных дел мастера. Как, кстати, и подвал для допроса «с пристрастием».
