Андрей громко захохотал, несколько раз стремительно крутанулся вокруг своей оси, сильнее раскручивая пургу, резко отставил бердыш – и тот, словно бы по своей воле, легко сбил с плеч голову в тюбетейке. Татары повернулись на шум падающего тела. Зверев же пригнулся, белоснежным ветерком проскользнул назад, мимоходом ударил какого-то разбойника подтоком в бок, опять крутанулся, поддерживая заговор на ветер, рубанул кого-то поперек спины, метнулся через поляну, прижав бердыш к себе – чтобы не выдал четким темным силуэтом, – остановился перед молодым татарином с коричневым, словно из обожженной в молоке глины, лицом, с узкими короткими усиками и тонкой полоской вместо бороды.
Тот вдруг встретил в искрящемся снежном мареве внимательные холодные глаза, увидел, как вздымается бердыш, взвыл истошно:
– Ифри-и-и-т! Ледяной ифри-ит! – и опрокинулся на спину, захлебываясь кровью.
– Ифрит… Это ифрит… Ледяной ифрит! Ифри-ит!
Больше не помышляя о сопротивлении, татары кинулись к лошадям. Они судорожно дергали, затягивая, подпруги, запрыгивали в седла и уносились прочь, на восток, в ночной лес, отделявший их от спасительной Суры.
– Ифрит! Ифрит, ифрит…
Зверев опустил теплое, парящее свежей человеческой кровью оружие. Он не жалел, что не смог убить всех охотников за рабами. Десять воинов почти ничего не значили в равновесии здешних сил. Ну сгинули бы еще несколько безродных искателей легкого заработка – что из того? По эту сторону Суры о них никто не пожалеет, по ту – про них никто не вспомнит.
А вот разбойники, которые вернулись без добычи, с рассказами о поселившемся в порубежье ледяном ифрите – это уже хорошая встряска для неокрепших умов. Может, и отпугнут кого от очередного набега. Теперь бы только невольников своим видом не распугать…
Андрей несколько раз крутанулся, продолжая раскручивать буран, отступил в ближнюю юрту, там содрал с себя белый колпак, осторожно, с уважением, опустил на землю ведьмину метлу, решительно стянул накидку, срезал белое тряпье со штанов.
Потом закинул бердыш за спину и второй раз пошел по знакомому кругу, переступая через трупы и косарем разрезая путы на пленницах. Те еще жалобно всхлипывали, многие забывали прикрывать свою наготу. Зверев, уже сверкая доспехами, перешел во вторую юрту, освободил женщин, которых насиловали здесь, снова выбрался на улицу, разрезая и разрезая веревки.
– Боярин, боярин, – наконец поверили в избавление несчастные. – Порубежники подоспели.
