— Спасибо, — забираю протянутый пакет. — Вы с Максом поезжайте, я позвоню.
— Может, и ты с нами? — предлагает Вика. — Или мы останемся с тобой?
— Я попробую договориться… — только начинаю, как меня перебивает медсестра:
— Только дети до пяти лет могут ночевать с родителями. Увы.
— А если мы договоримся? — появляется из-за Викиной спины Макс.
Его договоримся означает одно — деньги.
Медсестра, которой мы годимся явно в дети, если не во внуки, качает головой и говорит:
— Нет просите, с этим строго.
И я всю ночь схожу с ума в приемном.
О маме ни слова — врач, который оперировал, появится только утром. В детское отделение из приемного отказываются звонить, как я ни умоляю.
— Если уже в соседнем корпусе, то все хорошо, — стандартный ответ.
А я даже не представляю, как там Иришке страшно и одиноко. И я в этой неизвестности просто тону.
Под утро уже путаю реальность с галлюцинациями. Или это не они, а я просто дремала? Все происходящее вокруг смазывается, перестает восприниматься. Слава богу, что меня никто не трогает.
Я сижу в углу, прислонившись головой к кофейному аппарату, и считаю минуты.
Наконец часы показывают восемь, и на стойке регистрации что-то отмечает мужчина, слова которого я слышу:
— Как моя больная? Та, которая после ДТП?
Поднимаюсь и почти бегу к нему, пока он не ушел в ординаторскую.
— Извините, — хватаю его за руку, — как моя мама? Вы же ее оперировали?
Может, это было не единственное ДТП, но больше в неизвестности я не могу.
— Лазарева? — смотрит на меня врач.
— Да, — киваю я.
— Все после обхода. Спросите в регистратуре через час.
Почему они все такие бездушные? Так и хочется закричать, чтобы хоть кто-то услышал меня. Надо было принять помощь Макса — может, с деньгами все бы стали сговорчивее.
Выхожу на улицу, оглядываясь. Вчерашних журналистов нет. Иду к той же скамейке, скрытой от глаз, и достаю из сумочки телефон. Разряжен. Даже не попросить Вику приехать. А ведь больше и звонить некому. У папы родни никакой не осталось. У мамы, кажется, брат в Израиле, и они давно не общались.
Я одна… И все надо делать мне.
— Похороны… — выдыхаю устало, со стоном.
— Соболезную, — слышу сбоку и открываю глаза.
Рядом стоит мужчина и протягивает мне дымящийся стаканчик. Второй держит в другой руке и делает глоток из него.
— Извините, мы знакомы? — спрашиваю, нахмурившись.
— Нет. Но я вижу, что вам плохо.
И такая улыбка, что хочется улыбнуться в ответ. Но на дне зрачков плещется тоже какая-то затаенная боль.
