— То есть, — быстро поправился он, — радио, конечно, не то чтобы шум, но… Я не люблю, когда мне навязывают, что именно я должен слушать.
— В доме хорошая слышимость?
— К чему, простите, ваш вопрос?
— Может быть, где-то в отдалении бормотало радио? Подумайте, это может быть важно.
Радкевич задумался.
— Нет, везде было тихо. Я заснул…
Может быть, Елена Елисеева покинула дом на улице Горького еще до начала вещания радиостанций. Хотя кто станет слушать радио рано утром в выходной…
Нет, не в радио дело, да и из показаний Радкевича никаких выводов не сделаешь.
— А что стало с папиросой?
Петрович с удивлением поглядел на Опалина. «Черт, да он совсем спекся… Куда ему вести допрос? В камеру молодца, потом продолжим…»
— С папиросой? — переспросил Радкевич, не понимая.
— Елисеева отобрала у вас в ресторане папиросу. Заложила ее за ухо. А дальше?
— Вы меня проверяете? — пробормотал Сергей Александрович, теряясь. — Я же сказал… она говорила всякие глупости… я рассердился…
— Куда Елисеева дела папиросу? Она же не могла оставить ее за ухом, когда надевала шапку…
— И охота вам… — начал Радкевич.
— Что за вздор?
— Вы забрали папиросу и положили ее обратно в портсигар?
— Да нет же! Лена убрала папиросу в свою сумочку, когда мы уходили…
— Она курила?
— Нет!
— Тогда почему не оставила папиросу на столе?
— С какой стати? Это же «Герцеговина Флор». При чем тут папироса? Вы хотите запутать меня? Ее же не из-за папиросы убили…
Но он уже заметил взгляд, которым обменялись сыщики, и счел за благо умолкнуть.
Повернувшись на стуле, Опалин открыл сейф и вытащил из него красную шелковую сумочку с золотым замком, всю расшитую бисером. Сейчас, впрочем, сумочка выглядела не самым лучшим образом, потому что металлические части ее были обсыпаны темным порошком для снятия отпечатков пальцев, который, попав на ткань, образовывал некрасивые пятна.
Опалин раскрыл сумочку и одним махом высыпал на стол ее содержимое, заляпанное все тем же порошком. Расческа, пудреница, кошелек, ключ, помада, платок.
И никаких следов папиросы.
Иван ощупал сумочку, проверил все отделения — тщетно. Папиросы не было. Хмурясь, он стал бросать вещи по одной обратно в сумку — и неожиданно замер. На поверхности стола осталась едва приметная крошка табака."
"Итак, папироса лежала в сумочке жертвы, и кто-то ее забрал. Опалин взял чистый лист, смахнул на него крохотный кусочек табака, тщательно завернул лист со всех сторон и молча протянул его Петровичу.
