Первобытное чувство и жажда жизни гнали его вперед. Пусть в болото. Но с любым болотом и с любой нечистой силой договориться куда легче, чем с партизанами.
Выстрелы позади стихли. Пропала из поля зрения и дорога, и лесок.
Проваливаясь по пояс в жижу, Курган упорно и бездумно шел вперед.
Пока не ухнул в трясину с головой…
Часть четвертая. Связисты и связники
Глава 1
На столе в так хорошо знакомом мне кабинете на Лубянке светила тускло зеленая лампа.
— Как Файербах? — спросил я.
Вересов сделал пару глотков неизменного чая и сказал:
— Помер твой фон барон.
— И что, зря тащили?
— Не зря, учитель ты наш дорогой. Ох, не зря.
— Успел что-нибудь важное рассказать?
— Успел. И орден Красного Знамени тебе заработал, если наверху утвердят.
— С чего бы это?
— Да фриц этот много такого наговорил, о чем нам и знать не стоит. Но товарищи наверху очень довольные. Так что быть тебе орденоносцем… Как голова?
— Не первая контузия. И ничего, живой. Вот только Курганов ушел.
— Это тот, твой ученик?
— Он, артист фигов.
— Почему артист?
— В шестом классе у нас в драмкружке блистал. Талант. Потом выгнали — стащил деньги у другого малолетнего артиста. Он все время что-то тащил. Жажда такая неутолимая к чужому имуществу.
— Она и привела его к немцам?
— Ну, а где еще место мерзавцам?
— Он тебя узнал?
— Уверен, что да. Учитывая его ненависть ко мне.
— Давал повод ему для таких чувств?
— Эта ненависть какая-то иррациональная. Хотя, конечно, я ему немало в жизни проблем доставил.
Я тоже отхлебнул чай и захрустел сушкой, которая лежала в блюдечке.
Конец двадцатых — начало тридцатых годов. Я, молодой учитель, пахал, не видя белого света, — занятия, партийные поручения, рейды совместно с ОГПУ по беспризорникам. Тогда я считал, что неисправимых детей не существует. Есть те, которым не смогли хорошо объяснить, как правильно жить.
Тимоша Курганов был моим учеником с пятого класса. Далеко не дурак, артистичная натура, любитель стихов. И вместе с этим патологический лжец и манипулятор.
А еще в нем жила неуправляемая свирепая агрессия.
Ему стукнуло четырнадцать, когда он в первый раз попытался меня прикончить. Тогда, в апреле 1930 года, из милиции в школу пришла бумага. Курганова задержали вместе с великовозрастными подельниками — они табачный ларек подламывали, а он на стреме стоял. Простили дурака по малолетству.
Вечером в классе, наедине с ним, я начал педагогическое внушение:
— Будущее у человека вместе с обществом, а не против него.
