— Ну, купец Замошный, как думаешь — дадим ребятам один вечерок загульный? — Бориску, который провернул ловкое дело в конторе Луканина, Цезарь теперь в шутку называл купцом Замошным, а тот в ответ лишь распускал лошадиные губы, изображая усмешку, и на новое свое имя отзывался с удовольствием:
— Думаю, что заслужили. Пускай погуляют, пар спустят. Я и сам, многогрешный, водочки хлебну, только караулы надо надежные выставить. Староверы…
— Про староверов помню… — перебил его Цезарь, — будут они у меня вот здесь горбатиться!
И он указательным пальцем ткнул себе под ноги в сырую землю, недавно только освободившуюся от снега.
16"
"Вздымая темную воду, от бортов «Основы» тяжело откатывались пологие волны. Против течения, да еще в самый разлив, пароход шел с надсадой, словно приморившийся конь, которому положили на телегу слишком тяжелый груз. Иногда, на излучине, корпус парохода дрожал от напряжения, и дождевая вода, скопившаяся в выемках палубы, покрывалась мелкой рябью. Дождик выпал короткий, весенний; шальная тучка быстро скатилась с небесного склона, и выглянуло веселое солнце.
Стоял конец мая, деревья по берегам Талой уже опушились яркой зеленью. После дождя она и вовсе сияла, как изумруд.
— Иван Степанович, вы только взгляните — какая красота! — голос у Нины Дмитриевны звенел от восторга, когда она повела рукой, будто открывала перед старым капитаном величественную панораму реки Талой и ее берегов.
Дедюхин, не разделяя восхищений жены исправника, да еще и крепко недовольный, что она вообще обитает на пароходе — а куда денешься, если хозяин приказал! — на восторженные восклицания не отзывался и по сторонам не смотрел.
Его маленькие, но сильные руки лежали на штурвале, прищуренные глаза нацеливались на фарватер, и стоял он на мостике, широко расставив ноги, так же прочно, как и на земле. Некогда ему было отвлекаться на бабьи глупости, потому что вести пароход в половодье — это вам не на цветочки-листики любоваться: проглядел топляк или корягу, а их в это время несчитано плывет, — и жди беды.
Нина Дмитриевна, ни капельки не обижаясь на молчание капитана, перегнулась через перила и стала звать лейтенанта Коллиса. Но тот зазывно махнул рукой, приглашая, чтобы она спустилась на нижнюю палубу, на которой он, раздвинув треногу, устанавливал фотографический аппарат, с которым не расставался, наставляя его на берега, на пароход, на матросов, на грузы, сложенные на корме, — словно хотел запечатлеть все, что его окружало, до последней мелочи.
