Место перед ними было открытое, и подступиться незамеченным к лагерю теперь никто бы не смог. Привязанные к длинной коновязи стояли лошади, виднелись подводы, на двух из которых лежало сено — по-хозяйски, обстоятельно собирались люди на новое место жительства, ничего не забыли.
У самого основания кряжа, там, где зиял темный ход из пещеры, оттаивали кострами не отошедшую еще от мерзлоты землю и копали широкий ров, с каждым днем углубляя его; в тех местах, где выходила каменная порода, долбили ее кирками.
Заново набранное войско Цезаря трудилось азартно, не покладая рук. Обещанная награда в виде будущей беззаботной жизни грела души, да и долгое зимнее сидение в дубовской ночлежке изрядно прискучило и надоело — милое дело размяться на весеннем приволье, ощутить в теле собственную силу, а самое главное заключалось в том, что не надо было бояться казенных чинов, не надо было думать, как раздобыть копеечку и как жить.
Здесь все имелось: и воля, и еда, и простор, который радовал глаз. Конечно, требовалось безоговорочно подчиняться Цезарю, но и уговор изначально таков был, силком сюда никого не тащили.
Одни лишь луканинские возчики, закованные в ножные железные кандалы, тоскливо смотрели потухшими глазами вокруг, проклиная свою судьбу, сотворившую с ними неожиданную беду. Они и помыслить не могли, собираясь в отъезд в Кротово, что вольной жизни им осталось с гулькин нос.
На первой же стоянке, когда решили дать передых лошадям и самим перекусить, на них налетели внезапно неведомые люди, быстро и сноровисто связали, рты заткнули, уложили, как мешки или ящики, в сани, накрыли сверху рогожиной, и они уже не увидели, как подводы тронулись назад, стороной огибая Белоярск. Только здесь, уже за Кедровым кряжем, и очухались, поняли в полной мере, что с ними произошло: и сбежать нельзя, и жаловаться некому, вот и работали, не отставая от варнаков.
Цезарь — будто заново народился. Словно и не было горьких раздумий и горького отчаяния после пожара, словно и самого пожара не было. Ему казалось, что он с чистого листа начинает строить свою будущую судьбу и она будет такой, какой он желал всем своим существом — высокой. Он спал урывками, везде поспевал, за всем приглядывал, и веселая, довольная улыбка не сходила с лица.
