Он спал под одеялом, от которого пахло свежестью, постепенно согревался, и ему снились мать и лето – самое лучшее, что только может быть в жизни.
Утром жена объявила мужу – в полном соответствии с законами драматургии, – что так больше продолжаться не может.
…Она не хочет и не будет так жить!
С вечера они улеглись, как оловянные солдаты в коробку, каждый на свое место, руки по швам, и Тонечка долго сопела в темноте, надеясь, что муж заговорит первый, но он все молчал, а потом как-то неожиданно оказалось, что уже утро, за окнами белый зимний рассвет, и лежат они в обнимку, и ей невыносимо жарко, но пошевелиться никак невозможно, потому что муж притиснул ее к себе и пристроил на нее тяжелую горячую ногу.
Она еще немного полежала, изнемогая от жары, а потом стала спихивать его с себя. Ее возня привела к тому, что муж распахнул глаза, некоторое время смотрел на нее очень близко.
Она все возилась.
Тогда он схватил ее за шею – ладони были сухими и горячими, – укусил за ухо и поцеловал куда-то под глаз.
– Тише! – прошипела Тонечка и покосилась на дверь в смежную комнату. – Мы не одни.
– Я все запер. Мы одни.
Он откинул одеяло, сел на пятки и просто смотрел, ничего не делая.
Тонечка вдруг страшно смутилась, задрыгала ногами и стала тянуть одеяло, но он не дал.
Он лег рядом, прижал, обнял и сказал ужасную глупость:
– По утрам ты такая красивая.
– Я толстая, – проскулила Тонечка, – и мне нужно зубы почистить, Саша…
Он захохотал так, что кровать заходила ходуном.
– Что? – спросила Тонечка и ткнула его в бок. – Что ты хохочешь?
– А сделать макияж тебе не нужно?.. Вот прямо сию минуту?
– Сашка, ты ничего не понимаешь!
– Ну, уж побольше тебя, – заявил он с невыносимым самодовольством. – Особенно в женщинах. Особенно по утрам.
Он погладил ее по плечам, по спине, запустил руку в кудри и погладил затылок. Тонечка охнула и закрыла глаза.
– Ты точно запер дверь?
Он хмыкнул.
– Абсолютно.
И больше она не вспоминала ни про зубы, ни про дверь.
Ей так нравилось быть с ним, очень близко, страшно тесно, принадлежать ему, ни о чем не думать, только чувствовать – всей кожей, телом, сердцем, мозгом, – что он рядом, с ней, в ней, внутри и снаружи, и всякий раз это было так, словно она на какое-то время переставала быть Антониной Морозовой-Герман, сценаристкой, хозяйкой дома, матерью взрослой дочери.
