Он попытался перехватить инициативу, но она не разрешила, продолжая искушать и получая от этого удовольствие. Она иногда даже вздыхала прерывисто – от восторга.
Понимая, что долго не протянет, он вытолкал ее из душа. Совершенно мокрые, они упали на кровать и стали по ней кататься.
– Ты моя, – грозно заявил он ей в самый ответственный момент. Ему это было очень важно. – Ты только моя.
Тонечка принимала его со все тем же первобытным восторгом, ей хотелось еще больше, сильнее, и чтоб он тоже принадлежал ей целиком, до самой последней молекулы, и тогда… тогда… тогда… на несколько мгновений все в мире изменится, мир изменится сам, и она станет частью этого изменившегося волшебного мира!.
.
…Очень быстро она замерзла и забралась под одеяло, а ему было невыносимо жарко. Он лежал, раскинувшись, и тяжело дышал.
В этот момент он чувствовал себя полным, окончательным и вечным победителем.
– Я тебя люблю, – сказал он, не открывая глаз.
– Слияние душ, слияние тел, – пробормотала Тонечка, – со мной он делал что хотел.
Герман открыл глаза, посмотрел в потолок и захохотал.
– Что ты? Я сочиняю любовные стихи.
– Давай закажем в номер поесть и выпить?"
"– Мне уху, – тут же отозвалась его романтическая жена, – можно двойную. Еще форшмак и ледяной водки! И томатного сока, и пирожное с кремом! Саш, я толстая?
Он опять захохотал, поднялся, не стесняясь и не прикрываясь, подошел к телефону и заказал еды и водки.
– Одеяло совсем мокрое, – Тонечка, взбрыкивая ногами, пыталась найти местечко посуше.
– Может, еще и одеяло попросить?
Герман вновь было взялся за трубку, Тонечка подскочила и отобрала.
– Еще не хватает! Давай лучше на батарее посушим!
– Как в общаге? – осведомился Герман, стянул одеяло с кровати и стал откидывать занавески в поисках батареи. – Мы в общаге всегда так одеяла сушили. После лета! Когда их раздавали, они были… совсем сырые.
– Ты жил в общаге? – спросила Тонечка. – Ты же москвич, какая общага?!
– А батареи-то и нету, – объявил Герман. – Тут все по-модному, в полу конвектор.
Бросить одеяло сверху? Высохнет?
Тонечка в ванной включила фен и принялась сушить волосы. Они всегда плохо сохли, их было слишком много, и они слишком буйно кудрявились. Фен приятно дул ей в лицо теплым воздухом, она время от времени прикрывала глаза и размышляла.
…Ее муж, оказывается, вовсе не делит с ней жизнь. Нет, у них, разумеется, есть общее бытие, но разница в том, что Тонечкина жизнь этим общим бытием и ограничивается, а его – вовсе нет.
