Провожали взглядами. Притомарживали антигравы и колёсные автомобили. Пропускали нашу процессию.
— Сомненья если есть у когО!
— То нам очень жаль егО!
Я бежал рядом и сочинял речёвку на ходу. В голову ничего особеннго не лезло, да я и не поэт. Потому обошёлся самыми простыми фразами.
— Если у морпеха длинён язык!
— Укоротят и дадут ему в тык!
Фантазия закончился быстро. Ну, не моё это, не моё. Потому ребята пошли на второй заход, а потом и на третий. При этом Чуватов, который бежал сразу за Феймахером, после каждого куплета успевал отвешивать тому поджопники.
— Туров служит в морской пехотЕ!
— Верен он жене и РодинЕ!
— Ай! Да хватит уже! — закричал Феймахер, после особо сильного поджопника. — Не виноват я, не хотел! Ну, что ещё можно подумать, когда видишь, как над мачтой кружит чайка⁈
— Подумать — что угодно! — крикнул из начала колонны Гвоздь. — Разболтать — ничего!
— Понял, я понял, — запричитал Хирш, — простите, командир, — он повернул голову вправо и посмотрел на меня, — прости, Тур!
— После отжиманий прощу, — хмыкнул я, — смотрим прямо! Запевай!
— Туров служит в морской пехотЕ!
— Верен он жене и РодинЕ!
Дорога повернула и упёрлась в тренировочный полигон.
Куда ни кинь взгляд, тянулись полосы препятствий. Блестели металлом перекладины турников. Над ямами с грязью висели канаты."
"Обычно, по утрам, здесь тренировалось до двух батальонов морской пехоты, но сегодня полигон пустовал. Только мы и ещё одно отделение морпехов неподалёку.
Тоже, видимо, любители поздних тренировок.
— Отделение, упор лёжа, раз! — скомандовал я, тоже начиная отжиматься. — Два!
— А можно я вопрос задам? — на счёт пять раздался голос Герасимова младшего.
— Шесть! Задавай. Семь.
— С этим, — Герасим мотнул головой из в положении лёжа на Фею, — всё понятно, а меня за что?
— Десять! — выдохнул я и добавил: — за компанию, чтобы не болтал.
— Так я не буду, — прогудел Герасим, с натугой отрываясь от земли.
— Погоди, друже, — вместо меня ответил Пруха, с лёгкостью прижимаясь к земле и распрямляя руки обратно, — сейчас спарринги учебные пойдут, пару раз по лицу схватишь, и тогда точно не будешь.
— По лицу⁈ — Герасим замер на вытянутых руках, — мне нельзя, я завтра в канцелярию документы подаю…
— Разговорчики! — гаркнул я, — двадцать! Двадцать один!
— Мне никак нельзя, — прошептал Герасим, снова принимаясь отжиматься.
— Придётся, — хмыкнул Пруха. — Это называется памятка.
