А еще про гостинцы для домочадцев: трубки и пачки дешевого табака для мужчин, тряпичные куклы и имбирные пряники для «младшеньких», нюхательный порошок для бабушек. И про возвращение домой с грузом сокровищ, а в придачу с деньжатами в кармане. А еще про рубец! На ярмарке обязательно покупали рубец; это единственное время года, когда его можно было достать; рубец сразу же отваривали с луком и давали хорошенько загустеть; а после ужина подавали горячее, сдобренное пряностями вино из бузины, после чего, довольные, отправлялись спать.
Теперь, конечно, все иначе. Куини недоумевала, куда катится мир. Эта отвратительная фабричная дребедень погубила кружевоплетение; последние десять лет перекупщик на ярмарке не появлялся; в хорошем кружеве уже никто не разбирался. Они говорили, что предпочитают ноттингемское кружево: оно шире и узоров больше! Куини еще не бросила это занятие. Одна-две пожилые дамы до сих пор отделывали этим кружевом сорочки, и оно годилось на подарки таким женщинам, как мать Лоры и Эдмунда; но жить кружевоплетением было уже нельзя, те времена миновали.
Так из рассказов Куини выяснилось, что в Ларк-Райзе был еще один период, более благополучный, чем нынешний. Вероятно, заработки кружевниц помогли пережить «голодные сороковые», потому что никто, казалось, не помнил ту пору тяжких испытаний в деревнях; но сельская память коротка, и, возможно, тамошняя жизнь всегда была борьбой, и потому в трудные годы разницы не замечали.
Идеалом счастья для Куини было получать фунт жалованья в неделю.
– Будь у меня фунт в неделю, – рассуждала она, – мне все равно, пускай хоть дождь из топоров и молотков.
Мать Лоры мечтала о тридцати шиллингах в неделю и говорила:
– Если бы я могла рассчитывать на постоянные тридцать шиллингов, вы были бы у меня как картинки, а какой стол бы я держала!
Доход Куини не дотягивал даже до половины вожделенного фунта в неделю, потому что ее муж Вьюн был из тех, кого в деревне называли «слабосильными», которые «помрут от чего угодно, только не надорвавшись».
Он немного увлекался охотой, вечно ухитрялся устроиться загонщиком и старался никуда не наниматься, когда в округе намечалась псовая охота. Больше всего Вьюн любил кататься в высокой двуколке представителя пивоварни, кое-как примостившись на задке, открывая и закрывая ворота, через которые они проезжали, и останавливая лошадь у питейных заведений.
