Может, оттуда англичанин правильно произносить слова научился, кто же знает."
"Хотелось верить, что все обойдется. Будь иначе — не лежали они бы в своих кроватях с мягкими перинами. Прямо на пиру всех до одного б перерезали, без суда и оглядки на Разбойный приказ. Довод казался более чем весомым. Тем более что их после вчерашней пирушки приволокли в квартал на горбах купеческих людей. Разве кто-то бы стал возиться, силы тратить, заподозри что. Никак нет.
— А бумажка та, что в ней было? — спросил Павлик, красный как смородина.
Ему бы сейчас рассольчика, похмелье снять, да негде взять.
— Бумажка…
Митька, позабыв о шишке, съездил по лбу всей пятерней.
О некоем договоре, что он подписал по пьяни со старостой Ивановского сто, рыбак напрочь забыл. Но теперь, после вопроса Павлика, сразу вспомнил.
— Бумажки, что тебе купчик тот, Акинфий, кажись, подсовывал. Я хоть и пьяненький был, да видел. Еще спросить хотел, да… — Он замялся, на ходу придумывая, почему не спросил и не остановил Митьку. — Да ты ж сам сказал, по-русски говорить нельзя, вот и промолчал.
— Что-то тебе не помешало с другими на русском говорить. Не ты ли заверял купчиков, что ты знать не знаешь, где Англия собачья находится, чтоб ей неладно? — окрысился Олешка, тоже страдающий от похмелья и хмурящийся от головной боли.
— Ну было, виноват, что ж теперь — убивать за это?
— Убивать не убивать, а дел вчера все натворили. Всем и расхлебывать теперь, — сказал Митька. — А что за бумажка была, вот не помню.
К разговору подключился Стенька, прежде молчавший с самого утра:
— Что за бумаги они тебе подсовывали, не скажу.
Но вот слова Акинфия этого припоминаю, — заверил он. — У купчика того еще глаза на лоб полезли, как ты бумаги без спора всякого подписал. Это я помню.
— Ну-ка? — Митька, сгорая от любопытства и одновременно от стыда за свое беспамятство, подался вперед. — И что он говорил? Выкладывай.
— Акинфий что-то про корабли английские рассказывал. Якобы груз до Новгорода довезет в целостности и сохранности. Кажись, так.
— Так это Семён, ихний староста, говорил, что поможет, — вставил Павлик.
— Дурень, их двое старост, с обоими дело иметь, — поправил Олешка.
— Да хоть десять. — Близнец демонстративно отвернулся. — Я почем знаю, говорю как есть.
— Ну если так, может, и нет страшного ничего? — предположил Митька.
— Было бы страшное, мы живые оттуда б не ушли.
Стенька поднялся и принялся массировать виски, кривясь.
Митька хорошо его понимал — боль в голове не отступала.
