Пусть они и не понимали «по-нашему», но капитан переведет: — Как вам у нас в Новгороде, а, немцы?
Правда, отвечать, кроме Митьки, особо было некому. Олешка кемарил на скамье, пошатываясь, едва удерживая равновесие, чтобы не завалиться на пол. Близнецы дремали, прислонившись плечами друг к другу. За всех ответил капитан — Митька взглянул на Акинфия с прищуром и поднял большой палец вверх. Чего лукавить, не так страшен черт, как его малюют. Вон как встретили новгородцы: дали где жить, накормили от пуза, напоили и договор заключили.
И никто не лишних вопросов не задает.
— Любо, братец, ой как любо, я б за то, чтоб потом еще повторить такую пирушку знатную…
Уже говоря эти слова, Митька поймал себя на мысли, что забыл «сглотнуть» окончания, как делал это прежде, имитируя акцент англичан. Сказаны его слова были на чистом русском языке, без малейшего акцента. Впрочем, хоть сколько-то покорить себя за допущенную ошибку, как и увидеть реакцию Акинфия, рыбак уже не смог. Хмель окончательно обуздал тело и разум.
Митька отключился, как и положено, найдя лицом собственную тарелку с остатками холодного.
***
— Неудобно получилось, однако…
Митька зашипел, коснувшись пальцами шишки, что вскочила на лбу.
Падение лицом в тарелку не прошло без последствий — приложился рыбак что надо. Мало того что на пиру они опростоволосились, как какие-то… Какие-то… Митька даже не мог подобрать слов, чтобы вложить в них все свои эмоции. Опростоволосились они знатно, как на заказ. Так, что не пожелаешь врагу.
Когда он рассказал о случившемся своим рыбакам, в доме повисла звенящая тишина. А потом выяснилось, что не один Митька набедокурил на вчерашнем пире. Вон вроде и Олешка признался, что начал по-русски лопотать, как на грудь взял больше, чем требовалось. И близнецы, оказывается, учудили — говорят, что признавались кому-то из купцов, будто они русские. Но это полбеды, купцы тоже, поди, не на трезвую голову разговаривали и слушали, потому половину наутро забыли. А что не забыли, так на дурь пьяную немецкую списали.
Подумаешь, нахватались морячки капитанские русских слов, вот и говорят. Всем молчать надоело — от гостеприимства новгородского поплыли. К счастью, у Олешки и близнецов, в отличие от Митьки, говор муромский был, легко с немецким перепутать. Когда еще по пьяни язык заплетается, так тем более. Но вот Митька… лажанул так лажанул. Хотя тоже — беда, что ли? Вон Семён сам кричал: «Любо, братцы!» — как товар английский увидел.
