Их и не заметили. Князь вместе с легатом Деметрием осматривали грубую заготовку здоровенного ножа, шириной на конце почти в ладонь. Этот конец сходился потом в хищное жало острия. Огромный тесак оказался довольно удобным, и Деметрий пробовал выполнить им тот или иной удар, шевеля в задумчивости губами.
— Ну что? — спросил Само."
"— На удивление, вполне неплохо, ваша светлость, — ответил, наконец, Деметрий. — Если пытаться биться им как обычным ножом — полное дерьмо, скорость будет очень низкой. И для укола в плотном строю подходит не слишком хорошо.
Хуже, чем меч, но рана от такого удара будет страшной. Точнее, раненых после этого ножа почти не будет, они быстро кровью истекут. А вот рубить им очень удобно, конец тяжелый. Думаю, я таким ножом даже смогу рассечь кольчугу. Надо будет попробовать.
— Так что? Нам это подходит? — нетерпеливо спросил Само, безумно гордый тем прогрессом, который он привнес в местное военное дело.
— Нет! — отрезал Деметрий. — Нашим парням умения не хватит ножом с таким балансом работать.
Этот я себе возьму, а для воинов нужно сделать германский лангсакс с одним лезвием и толстым обухом. В тесном строю, где нужно колоть, а не рубить, это то, что нужно. А как разбогатеем, будем мечи ковать.
— Восемь сотен до лета, Лотар, — повернулся князь к кузнецу, который понятливо кивал головой. Собственно, именно это он и предлагал с самого начала. — Восемь сотен таких ножей, и эта кузница твоя. И земля под ней твоя. И вообще, тогда проси у меня все, что хочешь.
— Мне бы жениться, ваша светлость, — смущенно сказал Лотар. — Девушка одна мне люба, да только ее за меня не отдадут. Она самого мельника дочь, а у меня пока ни кола, ни двора.
— Это которая дочь? Кунигунда или Эльфрида? — со знанием дела спросил князь, который ехал с ними в обозе почти два месяца. — Советую взять Фриду, у нее характер не такой противный.
— Да! — радостно замотал башкой Лотар, и на его лице появилось дурацкое мечтательное выражение.
Дочь мельника, обладательница необъятной задницы и арбузных сисек, считалась тут неописуемой красавицей, и была объектом всеобщих воздыханий. Она знала себе цену, и абы кого в мужья себе не хотела. — Фрида!
— Ну, Фрида, так Фрида, — равнодушно пожал плечами князь, у которого были свои понятия о красоте. Его собственную жену многие местные по простоте душевной принимали за живое воплощение германской богини Фрейи, и обычной женщиной не считали.
