— прямо ответил Райнхард, и глаза его сузились, точно он возжелал пронзить Еву выверено направленным взглядом.
— Да, наверное. — с улыбкой, впитавшей в себя всю алость заката, ответила девушка. — Мне было страшно сегодня, правда. Я никогда не испытывала такого напряжения, как когда мы проводили ритуал над бабушкой. И я очень, очень огорчена, что тебе пришлось испытать такую боль по моей просьбе. Но знаешь… если с помощью всех этих сил я смогу так помогать дорогим мне людям, это стоит всего.
— Всего? — с дьявольским подвохом в интонации переспросил Райнхард.
— Всего! Даже эта утренняя попытка той странной парочки убить меня, хотя мы ведь даже не были знакомы. Если я смогу исцелять людей от подобных ужасных болезней, я согласна на многое."
"Дьявол вдруг рассмеялся. Его смех звучал прерывисто и почти надменно. Это смутило Еву, и она с непониманием уставилась на безрогого. В её глазах с каждым смешком начинала зарождаться неприкрытая детская обида.
— Я что-то не то сказала? — однако голос её прозвучал громко и настойчиво.
Тишина. Наверное, они оба не были готовы к тому, что этот вопрос прозвучит столь грубо. Как огромный молот, ударивший по металлической наковальне сильной рукой.
— Нет. — оставляя теперь на лице лишь отблеск ухмылки ответил Райнхард.
Он сделал пару быстрых шагов к Еве, и вдруг его пальцы ухватились за остренький подбородок, требовательно приподнимая тот вверх. Теперь дьявол стоял, склонившись над новоиспеченной «матерью Терезой», как он окрестил её в своем распаленном мозгу, и хотел этим жестом заставить девушку взглянуть ему прямо в глаза.
Ева почти не сопротивлялась. Её аккуратные брови хмуро стянулись к переносице, и вместо скромного и робкого непонимания Райнхарда встретила отчетливая уверенность. Ева еще ощущала, как грудная клетка её как бы сдавливается от того, что такая чувственная правда вызвала лишь смех. Но это была не школьная обида. Нет. Это было оскорбление!
— Никак тебя не пойму, сифова наследница.
— как-то хищно отчеканил дьявол. — То ты не можешь дать отпор своему собственному приемному отцу и кажешься такой изнеженной и робкой, — пальцы его сжали подбородок Евы чуть сильнее, а подушечка большого как бы начала настойчиво поглаживать приятную кожу под собой, — то с такой уверенностью говоришь чуть ли не о великом спасении всего смертного мира, а на мой смех отвечаешь взглядом, способным сжечь в адском пекле даже дьявола.
Глаза его заблестели.
