Тотчас же строй карателей рассыпался, стволы винтовок и пулеметов выставились в сторону немецких солдат, и началась пальба. Те из карателей, кто был не в курсе дела, ошалело и недоуменно заметались по поляне, не зная, что им предпринимать.
— Всем лечь! — что есть силы заорал Стариков. — Огонь по немцам!
Кто-то — упал на землю, другие — в испуге пытались добежать до деревьев, обступивших поляну, и укрыться за стволами. Немцы оказались практически в безвыходном положении — до деревьев, за которыми они могли бы укрыться, было далековато, да и как до них добежишь, когда по тебе стреляют? Но тем не менее они быстро сообразили, в чем дело, и открыли по карателям ответный огонь.
Солдаты стояли в полный рост — вести огонь лежа не было никакого смысла, пространство было открытым, и укрыться было негде. По той же причине не ложились и каратели. Это был странный бой, это был бой вопреки всяким разумным правилам. Обе стороны стояли друг напротив друга и с яростно перекошенными лицами стремились друг друга убить.
У немцев было преимущество — автомат намного скорострельнее винтовки. Дервиш понял это первым и дал команду идти в рукопашную. Здесь у немцев также было преимущество — они были сытыми и сильными, а недавние узники — голодными и слабыми. Зато у узников было численное преимущество. И еще — они стремились вырваться на свободу. У них была надежда, а надежда значит многое. И в мирное время, и на войне — везде. Скоро в рукопашную схватку вступили и те, кто стремился укрыться за отдаленными деревьями.
Если не все, то бо́льшая часть из них.
Участь немецких солдат была предрешена. Очень скоро бо́льшая часть из них была убита; лишь несколько человек, в том числе и майор Литке, остались в живых и были взяты в плен.
Бой закончился так же внезапно, как и начался. Недавние заключенные, они же недавние каратели, постепенно приходили в себя. Прийти в себя после боя, да притом еще и рукопашного, дело очень непростое.
Здесь необходимо время, необходима привычка, необходимы особые душевные силы. Из всех недавних карателей лишь Дервиш, казалось, не утратил душевного равновесия. Он был все таким же спокойным и невозмутимым, и на его лице невозможно было прочитать никаких чувств — хотя кто, кроме него самого, знал, что на самом деле творилось сейчас в его душе. Именно эта его внешняя невозмутимость действовала на всех успокаивающе и отрезвляюще.
