— Одному Богу известно, — вздохнул пожилой доктор, и было невероятно странно, что он ссылается на творца…
Впрочем, Виктор не хотел ничего вспоминать — наверное, в той его жизни было мало хорошего и радостного, наверное, он что-то делал не так, жил и мыслил неправильно. Виктору нравился белый лист в его голове, сердце, душе… Этот лист можно заполнять заново, начисто, не допуская ошибок.
Так и случилось.
Он переписал судьбу благодаря амнезии.
Поэтому начала у этого счастливого сна не было, а значит, не могло быть и конца…
Утром дежурная сестра сказала, что звонила какая-то девушка, интересовалась здоровьем Виктора.
Почему она звонила медсестре?
Почему не пришла, если это его девушка?
Виктор категорически не помнил, с кем встречался, кого любил, и любил ли вообще… Поэтому, когда сосед по палате вышел в коридор, а потом, заглянув, подмигнул и сообщил шепотом: «Там твоя пришла», — Виктор напрягся. Какая она — эта «твоя»?
Вдруг сердце не дрогнет, не вспомнит, останется равнодушным… Что тогда делать, как объяснять, что на «белом листе» нет места чужому имени? Да, и кстати, как же ее зовут?
Дверь открылась… И палата словно залилась солнечным светом — несмотря на то, что за окном сумрачный день, несмотря на то, что больничный воздух пропитан страданиями…
Он сразу узнал ее.
И вспомнил имя — звенящее, переливающееся, как луч солнца в горном хрустале, — Анжелика. Это имя он готов был вписать в белый лист и оставить его там единственным.
Облако медовых волос, пронзительно-голубые глаза, фарфоровая кожа и свежие пухлые губы в полуулыбке.
В руках она держала связку воздушных шаров — синих, красных, желтых и белых. Они заполнили пространство под потолком, нарушив скучную геометрию комнаты веселым разнообразием…
Эти шары Виктор тоже готов был вписать в белый лист навсегда.
— Лика! — Он подтянулся и сел на кровати, хотя прежде не мог даже приподняться.
Она засмеялась, выпустила шары, которые разноцветным ковром оккупировали потолок, и присела на край кровати.
— Лежи, Вить, мне сказали, что ты скоро поправишься.
Он схватил ее прохладную руку и прижался к белоснежной коже губами. Почему-то это ее смутило — щеки зарделись, глаза потемнели и из пронзительно-голубых стали синими…
— Вить, тебе нельзя волноваться…
— Я так ждал тебя, так ждал…
Еще минуту назад он никого не ждал, а теперь был уверен, что умер бы без этих глаз, этих тонких рук и разноцветных шаров…
Она мягко отобрала свою ладонь и быстро-быстро стала говорить.
