Он опять видел это выражение страдания пополам с гневом.
– Так что, не желаете узнать, как он силой заставлял меня исполнять супружеские обязанности, когда мне было пятнадцать? Пятнадцать, Лахлан! Я была не многим старше Мэри или Марджори. – Лахлана передернуло от отвращения, и тогда Белла вонзила меч глубже: – Мало того, что я покорялась ему и стала скорее шлюхой, чем супругой, он требовал, чтобы получала от этого удовольствие! А поскольку этого не происходило, он пытался добиться этого силой.
Представляете ли вы себе, что такое абсолютная покорность и полное бесправие, когда следят за каждым твоим шагом? Когда тебя заставляют делать то, что тебе противно, а потом наказывают за это? Ведь если я не получала наслаждения с супругом, то – а как же иначе? – искала это на стороне. По его логике, ничего другого быть не могло.
Лахлану стало стыдно: ведь и он поспешил с выводами! Может, он ошибался насчет ее отношений с Брюсом?
– Не все мужчины таковы, – сказал он тихо.
Белла усмехнулась, будто всхлипнула.
– Я же вижу, как вы на меня смотрите. Станете отрицать, что вы меня хотите?
– Нет, отрицать не стану: вы очень красивы, – но я никогда бы не стал заставлять женщину делать то, что ей не нравится.
Даже когда их с Джулианой отношения совсем испортились, ему и в голову не приходило запугивать ее или силой добиваться полного подчинения. Только слабый, неуверенный в себе мужчина стремится господствовать над теми, кого обязан защищать.
– Вы ждете, что я этому поверю? Вы же воин, а значит, привыкли брать «трофеи».
– Кто-то – может быть, но не я. Вопреки тому, что вы, возможно, думаете, у меня есть принципы, а еще существует черта, за которую я никогда не перейду, – проговорил он медленно, глядя ей в глаза. – Так вот: женщина, которая меня не хочет, тоже черта.
Он сейчас говорил о ней. Он не тронул бы ее, потому что думает, что она его не хочет. Разумеется, не хочет. Его прикосновения приводили ее в замешательство, вот и все.
Белла никогда не испытывала ничего подобного. Осторожная ласка его ладоней, ощупывающих щиколотку, породила в ней мириады доселе незнакомых ощущений: греховных и таких восхитительных!
Кожа, казалось, приобрела какую-то странную чувствительность. Его пальцы были теплыми. Огрубевшие подушечки его пальцев слегка царапали, когда он ощупывал ее лодыжку, а она упивалась каждым его прикосновением.
