«Существует ли оно вообще, избавление это?»
Кулак, резко врезавшись в кафель, медленно сполз по стене, оставляя за собой водянистые пенные потёки… что складываются в знакомое лицо. Зажмурившись, тру глаза, забыв, что руки в мыле. Теперь их нещадно жжет. Матерясь, промываю водой, стараясь проморгаться.
От мыслей о Ядвиге живот сводит судорогой желания, напоминая, что уж который день живу на сухпайке. Не стоило нос воротить, взял бы сегодняшнюю дурочку в поездке и дело с концом. Так нет же. Не хотелось, мать твою!"
"Сейчас тоже не хотелось, зато мысли о стажерке напряжением прошли по телу.
Я помнил тяжесть ее дыхания, дрожь и тихие стоны. Помнил, как горячая влага обволакивала пальцы, дразнившие набухший от желания бугорок.
Рука сама собой соскользнула на напряжённый член.
Твою мать, докатился, Кощеев…
***
— Нравишься ты ей дюже, сынок, — пальцы, застыли над пуговицей. Выгнув бровь, поднял взгляд на Мирославу. Настолько привык к скелетам в шкафу, что иногда даже забываю об их присутствии.
— И не смотри так на бабку, не дорос еще рожи корчить старшим, уж третий век живу!
Живу, это, конечно, громко сказано, но спорить не стал.
Любил её с детства так же сильно, как маму. Бабушка ушла за грань, когда мне было лет семь. Сама решила, что хватит с неё. Тогда дед помер, она за мужем и ушла. Теперь вот сидит временами в шкафу, присматривает, как заведено.
Тем временем, она продолжала:
— Это сейчас я кости бесполые, а была женщиной и взгляды эти ваши хорошо знаю. Наша девка, с потрохами наша, вот те зуб! — Костяной палец щелкнул по клыку, бабушка рассмеялась.
— Не наша она, ба, человечка, — сам не ожидал, что в голосе столько горечи будет. Не хотел, Чернобог мне свидетель, не хотел. Да таиться от бабки смысла нет, она меня насквозь видит: и что сам не свой который день хожу, и видеть не могу и не видеть, хоть вой с тоски! Вот правильно старшие говорят — вместе тесно, врозь скучно. Жил себе, как человек, пока не принесло её нелегкой в наши края! Была бы еще своя, навья, а то — человечка малахольная.
Тронешь — рассыплется.
— Много ты понимаешь, — встав рядом, бабуля отпихнула мои руки, и сама принялась застегивать брошенные без внимания пуговицы. Как будто мне пять, мать его, лет.
— Ну ба, — возмущаться, конечно бесполезно. Мирослава фыркнула, закатив свои горящие красным глаза, но отошла, продолжая таранить меня молчаливым осуждением.
— ЧТО?! — не выдержав этого взгляда, взорвался. И так пекло в грудине сил нету, а еще она со своими намеками.
