— Откуда у вас эта ужасная одежда? Это же срам! И что это за занятия такие, что требуют от девушек так себя вести! — Она указала на наши не совсем, а вернее совсем не дамские позы лотоса, в которых мы так пока что и оставались. — Все! Да чтобы я позволила такому происходить в своем доме?! Да никогда! Бесстыдницы! Запру дома обеих! — Бушевала она даже не пытаясь выслушать какие-либо оправдания или объяснения.
— Это ведь все она виновата! Да, Дусенька? — Со злобой глядя на Марью проговорила она, найдя, наконец, корень всех бед. — Ууу! Сегодня же выставлю это исчадие из своего дома, и пусть мне Поликарп Харитонович хоть слово скажет!
Все. Это было последней капле в чаше моего терпения. И если обвинения в непотребном виде и позе я еще понимала и даже принимала, ведь мир здесь еще не совсем готов к женщине в брюках, если нежелание выслушать списывали на состояние аффекта, то желание вышвырнуть из дома ребенка всколыхнуло во мне такую волну протеста и неприятия, что аж в глазах потемнело.
В ту же секунду воздух вокруг меня пришел в движение и начал закручиваться спиралями, поднимая с земли мелкий мусор и листву.
— Маменька! — Мой голос прозвучал так впечатляюще, что ребята даже присели. Я и сама удивилась, тембр звучал так, будто вещал глас с небес, честное слово. Но думать об этом не было желания, меня разрывало негодование. — То, чем я тут занимаюсь, так это возвращаю своему телу элементарную возможность двигаться и вообще жить! В каком виде и как это делать я буду решать сама! Потому что вы, маменька, никаких предложений мне не озвучили! И, наконец, я не дам вам вышвырнуть из дома ни в чем не повинного ребенка! — Ветер взвился вокруг меня еще сильнее, однако, и княгиня была не робкого десятка.
В ее взгляде появилась тщательная скрываемая до этого боль и отчаянная решимость.
