Но, к счастью для нас, между собой они дрались с такой же охотой, как и с ненавистными южанами, и потому никогда не собирались в достаточном количестве, чтобы представлять серьезную угрозу. Нашему батальону дали задание патрулировать фланг. Это сложно даже для очень опытных командиров, а уж для моего отца было запредельной трудностью. Потому наш первый бой ожидаемо закончился катастрофой. Отец завел нас в узкое ущелье, а сверху ударили лучники и пращники. Нашему старшему сержанту хватило ума скомандовать атаку, мы вынеслись вперед из ущелья, но там нас ожидали.
Тысяча вопящих дикарей кинулась на нас со склонов. Я увидел, как моего отца сшибли с коня, и бросился спасать его, ведь все-таки он мой отец. Я сумел пробиться к нему, но тут вражеский топор подсек переднюю ногу моего коня, и мы с отцом оказались пешими в окружении. Отец был ранен и почти не видел, что делается вокруг, из глубокого пореза на лбу хлестала кровь. А вокруг выли и верещали дикари, раздирая наш батальон на кусочки. Горцы шли к нам и смеялись над нелепыми попытками мальчишки защитить отца, шатавшегося, как пьяный, и отдававшего приказы трупам.
У меня тряслись руки, и я уже думал, что все, конец — и вот тогда Дар впервые проснулся во мне. Неподалеку горцы собирали отбитых коней. У горцев мало своих лошадей, потому добытые в бою дорого ценятся. Я почему-то был уверен, что если мы завладеем конями, то сумеем спастись. Я уставился на них, желая, чтобы они услышали мое отчаяние, — и те вдруг все вместе кинулись к нам, вырвались из рук горцев, раскидали и растоптали тех, кто окружил нас.
А два коня встали подле нас, как вкопанные. Я кое-как усадил отца в седло, и мы поскакали наобум. Все уцелевшие лошади шли за нами. Ехали мы целую вечность, я вконец обессилел и понял, что у меня из носа, глаз и рта течет кровь. Я вывалился из седла и впал в беспамятство. На следующее утро нас обнаружил патруль варитаев-разведчиков. Мы лежали среди табуна лошадей. Нас отвезли в лагерь. Лекарь-раб привел отца в чувство травяным отваром, но рассудок так и не вернулся к нему.
Отец глядел на меня так, будто не узнавал, лепетал чушь, которую никто не мог разобрать. Хотя мой отец, очевидно, помешался, генерал Токрев все равно судил его за неспособность командовать и трусость. Как единственный наследник, я был обязан наблюдать, как обезглавили моего отца. Генерал объявил весь его род недостойным свободы, обрек меня на рабство и, само собой, присудил все наше состояние себе.
