Ее сосед, улыбчивый, добрый и всегда готовый прийти на помощь Полиект Кириллович, подкармливал на болоте беглых заключенных."
"Совершенно не вовремя в голову опять пришла «Собака Баскервилей», в которой управляющий Бэрримор носил на болота еду беглому каторжнику Сэлдону. Что ж, в книге это выглядело как поворот сюжета, а в жизни казалось пугающим и отвратительным.
И главный вопрос, который с каждой минутой мучил Ирину все больше и больше, заключался в том, что теперь делать с этой информацией? Позвонить в полицию и сдать соседа, от которого за полтора месяца она не видела ничего, кроме добра? Оставить все как есть в надежде, что сосед запретит своим отчаянным знакомым трогать ее и Ванечку? Дать ему понять, что она догадалась, или делать вид, что все осталось как раньше?
Ответ на эти вопросы пришел мгновенно и оказался таким простым и очевидным, что Ирина даже рассмеялась от облегчения.
Она сейчас пойдет в лес, найдет лагерь поисковиков и расскажет все Александру Веретьеву. Он – мужчина, он поймет, что с этим делать, а главное – защитит ее и сына.
В этом Ирина отчего-то была совершенно уверена.
Метнувшись домой, она пристроила грязное ведро на место, снова переоделась в джинсы и футболку, расчесала волосы, мазнула губы помадой, быстро собрала Ванечку и, взяв его на руки, быстрым шагом двинулась в сторону так пугавших ее в детстве болот.
Глава 5
Веретьев возвращался в лагерь злой и, как следствие, сильно уставший. Он всегда очень уставал от злости, особенно от бессмысленной.
В том, что он сейчас злился, смысла не было ни на грамм. Невесть откуда взявшиеся и так же неизвестно куда исчезнувшие утопленники обратно от этого не появлялись, так же как и Павел Головин.
Непродуктивная злость накапливалась, грозя перетечь в сильнейшую головную боль, от которой, как знал Веретьев по прошлому опыту, не будет спасения минимум сутки. В данных условиях выпасть на двадцать четыре часа из жизни было непозволительной роскошью. Слишком много непонятного таилось в этих местах.
Разлитую в воздухе опасность Александр Веретьев еще с армейских своих лет чувствовал спинным мозгом, или, как называл это Феодосий Лаврецкий, хордой. Сейчас позвоночник не пружинил, а стоял колом, как будто в спину вогнали черенок от лопаты. На мгновение Веретьеву даже показалось, что вслед ему смотрят чьи-то внимательные глаза, и он повернулся несколько раз, быстро, внезапно, проверяясь, как его когда-то учили, но ничего подозрительного не заметил.
