Как ни пытал Оксану Опанас, кто отец будущего ребёнка, но так и не дознался.
– Не Ваше, тато[91], дело! – дерзила беременная дочь.
– Выдрать бы тебя, как сидорову козу! – потрясал Опанас вожжами.
– Только попробуйте! Я на Вас враз управу найду! – огрызалась Оксана и словно щит выставляла вперёд заметно округлившийся живот.
От позора и отчаянья запил Опанас, даже любимых пчёл позабыл, но после рождения внука встрепенулся, ожил.
– Хоть и байстрюк, но всё же родная кровинушка! – повторял про себя старый Ковтун, качая колыбельку.
Однако сколько ни убеждал себя старый пасечник в том, что внук есть продолжение его рода, и всё, что было и есть хорошего в его роду, в нём воплотится, жизнь доказывала обратное. Чужая холодная кровь взяла верх над живой и горячей кровью запорожского казака, от которого Ковтуны и вели свой род. Чужая кровь – чужая судьба! Понял это Опанас, как только мальчонка подрос, и чем быстрее рос внук, тем очевидней это становилось.
– Дочка! Христом богом молю, скажи мне, старому дураку, чья кровь в жилах моего внука течёт! – очередной раз просил Опанас Оксану, вглядываясь в лицо младенца.
– Ой, батька, лучше не спрашивайте! – вздыхала Оксана. – Вам оно ни к чему, а мне спокойней. По-хорошему его ещё в утробе вытравить надо было, да не поднялась рука, побоялась я такой грех взять на себя. Скажу только, хоть я ему и мать, и его грудью выкормила, а только не лежит у меня душа к нему, чужой он мне, словно кукушонок.
Через неделю после этого разговора Опанас неожиданно проснулся ночью.
На душе почему-то было тревожно, и он вошёл в комнату, где спала Оксана с сыном. Но Оксана не спала: в длинной белой рубахе, с отросшими распушёнными волосами, она склонилась над люлькой, и, по-птичьи наклонив голову набок, внимательно вглядывалась в лицо сына. В лунном свете черты её лица заострились и приняли зловещее выражение.
– Вылитая гоголевская Панночка! – подумал Опанас и мысленно перекрестился.
– А знаете, тату, у него что-то с глазками. Может, он слепенький? – с непонятным злорадством прошептала дочь, ничуть не удивившись появлению отца в её комнате.
– Гадюка ты, а не мать! Чтоб у тебя за такие слова язык отсох! – обругал Опанас дочь, и с горечью подумал, что в чём-то Оксана права. Глаза у Кости были необычными: зрачок был вытянутый, и по форме напоминал замочную скважину, а радужная оболочка глаза была блёклой, как у рыб.
Утром Опанас запряг коня в тарантас и отвёз Оксану с сыном в городскую больницу.
