И когда в комнате дышит ещё десяток человек — не смертельно, конечно, если нет другого варианта, но в свежем сене удобнее. Я, знаете, по доброй воле готов делить свою спальню и кровать только с красивой женщиной.
— Если я что-то понимаю, красивую женщину уже занял ваш друг Лис.
— Госпожа Агнесса не в моём вкусе, так что пусть её занимает кто угодно.
— Если даже госпожа Агнесса вам не угодила, тогда я не представляю, что вам нужно вообще, — покачала она головой. — Не Тилечка же!
Он усмехнулся.
— Пожалуй, нет. Она очаровательна, но слишком юна. Не хочу слыть пожирателем младенцев. На неё мальчишки облизываются, пусть с ними разбирается.
— Честно говоря, тогда я и вообразить себе не могу, кто был бы в вашем вкусе, — начала было она, но опомнилась и сдала назад. — И зачем бы мне это воображать?
Ей показалось, что он хотел ответить, но… промолчал. Опустил руки.
— Вы правы, незачем.
— Благодарю вас за помощь, — она кивнула ему и пошла к дверям, которые должны были вести внутрь дома, за ними мелькал свет.
От дверей зачем-то оглянулась — он так и стоял возле Огонька и смотрел ей вслед.
Откуда-то появилась Тилечка.
— Госпожа Элизабетта, вы куда потерялись? Я уже вас везде ищу! Идёмте, у нас на эту ночь чудесная комната с нормальными кроватями!
И пока девочка вела её на второй этаж в эту комнату, Лизавета никак не могла избавиться от маячившего перед глазами лица Сокола.
Вот что это было? Попытка подката? Ну вот ещё. Он вроде не из тех, кто бросается на всё, что движется, и с чего бы это?
Тилечка уже привела её в комнату, и комната оказалась маленькой, с белеными стенами, в ней стояли две кровати, и больше ничего. Девочка что-то сказала и ушла, Лизавета не поняла, что именно, потому что всё ещё думала. Со стоном села прямо на покрывало, вытянула болящие ноги и думала."
"Вообще с чего это вдруг она сегодня на мужиков таращится? Сколько уже времени ей вообще никакие мужики не были нужны? Как-то в процессе развода, когда Вадим то и дело приходил и требовал, чтобы ему отдали всё, потому что должны, после одного особенно мерзкого разговора Настасья, плача, пришла, села рядом и заявила:
— Мама, хоть бы ты ему изменила, что ли, скоту этому!
— Ты чего, дочь? — у Лизаветы, помнится, даже слёзы от удивления просохли.
