Стол, за которым сидели Шомпер и еще двое неизвестных Махно анархистов-теоретиков, тоже был покрыт черной скатертью, отчего создавалось впечатление, будто это не собрание, а гражданская панихида. Впрочем, такое впечатление могло возникнуть лишь у посторонних, не знакомых с символикой анархизма.
Лектор Всеволод Волин-Эйхенбаум продолжал:
– …но наполненный «героическим пессимизмом», понимая, с нашей точки зрения, абсурдную неизбежность гибели, прорывается к торжеству свободы, вольному плаванию индивидуума в море условностей и предписаний, к сохранению раскрепощенного «я» в условиях, когда грубая сила стремится подавить эту тягу, усматривая в самом существовании такого индивидуума корпус деликти![2] – Всеволод Волин обвел глазами аудиторию, многозначительно добавил: – Мы-то с вами хорошо знаем, что это такое… На себе испытали.
Зал зааплодировал. Все, кроме Махно, для которого речь Волина была слишком туманна.
Сольский наклонился к нему, пояснил:
– Вникай! Сразу не понять! Иносказания, намеки! Одно слово: Волин-Эйхенбаум! Голова.
Между прочим, брат его, Борис Эйхенбаум, куда менее заметная фигура, а уже профессор в Петрограде… Наш Волин тоже мог бы стать академиком, но ушел в анархизм!
Волин между тем, попив водички из треснутого мутного стакана, стоящего рядом с графином, поклонился собравшимся и продолжил:
– Знаменитое древнеримское и, что для нас важнее всего, ницшеанское «амор фати»[3] могло бы быть начертано на нашем с вами знамени, ибо только с таким пониманием, выраженным этими великими людьми, заблудшими, но инстинктивными анархистами, мы можем выстоять в нелегких условиях, в этом нашем циркулус витиозус…[4]
Вновь раздались аплодисменты.
– Глубоко, глубоко проникает! – восхищенно прошептал Сольский. – Как он их бьет!
– Кого? – спросил Нестор.
– Да большевиков.
– Я шо-то не заметил.
Волин продолжал разглагольствовать, но Нестор перестал его слушать, разглядывал собравшихся. Это были молодые и не очень молодые московские интеллигенты, «революционеры духа», выброшенные за борт потоком не подчинившейся им жизни.
Непонятное Нестору племя.
Он встал и, сопровождаемый удивленными и раздраженными взглядами слушателей, вышел на улицу. Постоял, размышляя.
Напротив, на другой стороне улицы, увидел очередь у продуктовой лавки. Крики. Давка. Драка…"
"Аршинов вышел вслед за Нестором, не желая оставлять его одного.
– Не понимаю, Петр Андреевич, – сказал Махно, – ты же из наших, из катеринославских.
