Брал грех на душу, брал! Чего ж сейчас рассиропился? Стал в большевиков за царских детей шилом тыкать. А ведь он с большевиками одним миром мазан! Миром? Кровью!.. Вот вырастут сегодняшние дети, придут другие поколения? Поймут ли они их? Оправдают ли? Кто знает, не заглянешь ведь в будущее.
Мысли Нестора стали путаться. Он задремал…
На рассвете загорланили петухи. Следом замычали коровы, требуя пойла. Обычные деревенские звуки. И не подумаешь, что еще вчера здесь был бой, горели хаты, потом были митинги, похороны и следом веселье.
Как много могут вместить в себя одни короткие сутки! Об этом – теперь уже прошлом – напоминали лишь закопченные печи на месте сгоревших хат и еще не убранные с улиц разбитые орудия, снарядные повозки, убитые лошади. И, как тяжелое похмелье, остатки ночных дум.
Заспанный, еще не отошедший от тяжелого короткого сна, Махно сидел на возу, а местный мужичок Порфирий, в кургузом, потертом, но городском пиджачке и грубых крестьянских сапогах, перебинтовывал ему ногу.
Возле Порфирия стояло несколько склянок с торчащими из них палочками, самодельными шпателями.
Нестор морщился от боли.
– Ты потихенько… не спеши, – зло шептал Порфирию Юрко.
– Думаешь, буде не так больно?.. – шмыгнул носом Порфирий. Нос у него был цвета недоваренной свеклы и выдавал склонность к народному напитку. – Оно, конечно, був бы я настоящий лекарь… А я цей… як його… фершал… по скотине… теринар, та еще й самоучка… Я бильше, як бы сказать, по кастрации… ну, кабанчика облегчить чи там с бычка вола исделать…
Вокруг уже собрались махновцы, наблюдали.
Рана в икре была сквозная, по мякоти. Прочистив отверстие нащипанным из чистого холста тампоном, намотанным на револьверный шомпол, Порфирий затем влил в рану первача, испытывая явное наслаждение от запаха. Зато Нестору приходилось несладко. Закусив губу, он откинулся назад.
– Вы, хлопци, следить за цым теринаром, – обратился к махновцам Григорий. – Привык кабанчикив легчить, так шоб ненароком батьку яйця не отхватыв… Бач, як руки трясуться!
Хлопцы захохотали.
Даже Махно улыбнулся сквозь сжатые губы.
– Рукы трясуться од сурьезной роботы, – пояснил Порфирий. – Спробуй быка завалыть… З людыною не легше. Вона, правда, не брыкаеться. Зато яка ответственность… Наша теринарна робота, так думаю, сама тяжола. А я с утречка ще даже не похмелявся.
Благостную утреннюю тишину нарушил дробный стук копыт и скрип колес – прямо во двор лихо въехала двуконная тачанка.
