Он так любил их обоих, что у него даже болело где-то в груди. То ли сердце, то ли душа, Чарушин не знал. Ему казалось, что он может вечность стоять в дверях и смотреть на эту картину, но минут через десять-пятнадцать Полина деловито встала, уложила Егора в кроватку, подоткнула одеяло, поправила ночник и подошла к дверям, по-прежнему не пряча грудь.
— Здравствуй, — сказала она, как будто они сегодня не виделись. — Я ужасно рада тебя видеть.
— Здравствуй, — ответил он, наклонился к ее губам, лишая возможности и себя, и ее сказать что-то еще, вытащил ее в гостиную, аккуратно прикрыл дверь в спальню, где тихо сопел Егор, нащупал выключатель.
Комната погрузилась во тьму, мягко рассеиваемую лишь светящим снаружи фонарем. В усадьбе не экономили на электричестве. На какое-то время, минуту, час, вечность, не осталось ничего и никого, кроме мужчины и женщины, полностью принадлежавших друг другу. Они не дотянули до дивана, упали прямо на ковер, совсем рядом с детским манежем. Мягкий ворс гостеприимно принял их в свои объятия.
Время остановилось. Время бешено неслось вскачь. У него не было ни начала, ни конца. Глубокий, ровный, мощный поток нес их обоих, закручивался глубокой воронкой, заставляя захлебываться. Сбивал дыхание и снова позволял дышать полной грудью. Сплетались и расплетались пальцы, скрещивались ноги, вжимались друг в друга тела, соприкасались губы, глаза погружались в бездонную глубину глаз напротив. Ревело в ушах, или это гудел в каминной трубе внезапно поднявшийся на улице ветер.
Впрочем, спустя час Никита вышел на крыльцо покурить, и никакого ветра не было и в помине. Спустившаяся на усадьбу ночь была тихой, мягкой, нежной и обманчиво спокойной. Он усмехнулся, вспомнив, какое безумие бушевало у него в крови всего пару минут назад, потянулся всем своим сильным, тренированным телом, прислушался…
Тишина, стоявшая вокруг, была густой, как масло. Ее можно было резать ножом, намазывать на свежий хлеб… Масляная густота забивала легкие, от чего становилось трудно дышать.
Чарушин с силой выдохнул густой воздух, понимая, что только что случившееся с ним счастье меркнет, уходит в прошлое, сменяясь взявшейся из ниоткуда тревогой. Он вернулся в дом и начал одеваться."
"— Ты ж ночевать хотел. — Полина, теплая, мягкая, соблазнительная, еще не скинувшая легкую очумелость от бурных занятий любовью, подошла сзади, накинула руки на шею. Даже тени недовольства не слышалось в ее голосе.
