Ее рука лежала у него на животе, но не вызывала противное щекочущее ощущение, а приятно согревала кожу. Аромат ее карамельных волос – яблоко, мед и корица – бальзамом ложился на душу."
"Упрямая, дерзкая, настырная и неугомонная в жизни, во сне она больше напоминала мягкого и пушистого котенка.
Но он помнил, что у этого котенка были стальные когти.
Тристан долго не спал, прокручивая в голове события прошедшего дня. В груди клокотал гнев каждый раз, когда он вспоминал, как Фарад швырнул Адалину на кровать, а потом набросился на нее, словно голодный пес на кость.
Тристан чудом сдержался, чтобы не снести ему голову в тот же момент. Если бы все зашло дальше прелюдии, он убил бы его не мешкая, наплевав на последствия. И хотя ничего не произошло и этот плешивый козел вовремя уснул, Тристан ненавидел себя за то, что подверг Адалину такой опасности.
Будто он никогда раньше не использовал людей в своих собственных целях.
Будто не манипулировал ими, не лгал и не играл на чувствах других.
Нет. Он проделывал это сотни раз и никогда не страдал угрызениями совести.
Единственные люди, о чьих чувствах он переживал, – это его близкие. Его семья. Поэтому страх и волнение за Адалину только злили и тревожили его. А когда она пришла к нему сама, такая гордая и прекрасная в гневе, в его душе поднялась буря, и он пал под ее натиском. Страстные объятия, жадные поцелуи, разгоряченные тела, томные вздохи и громкие стоны. Он даже самому себе не хотел признаваться, почему не спал с другими женщинами с тех самых пор, как помог Адалине сбежать из Изумрудного дворца.
Хотя ответ лежал на поверхности. Он желал лишь ее.
Когда Адалина призналась, что все еще невинна, внутри него словно что-то надломилось. Несмотря на ее смелые выходки и показную вульгарность, Тристан догадывался, что у нее не было мужчин. И тем не менее это не мешало ему делать откровенные намеки, касаться ее так, будто они были любовниками долгие годы, желать близости с ней и открыто проявлять чувства. Однако в тот момент, когда она сама рассказала ему об этом, он засомневался.
Имел ли он право стать ее первым, запятнать ее чистоту своей порочностью? Сомнения чуть не остудили его пыл, но, глядя в глаза, полные решимости и желания, чувствуя ее ладони, крепко сжимающие его плечи, Тристан вновь уступил ей. Видел в ее взгляде, считывал в ее поцелуях и объятиях: она – его, она – для него.
С этими мыслями он уснул. Его сон был спокойным и крепким, но умиротворение внезапно сменилось тревогой, и он проснулся среди ночи.
