– Моя сестра – отличная учительница, – заметила она, – но, по-моему, на этот раз она ошибается.
– Нет, она права.
– Хочешь услышать мое мнение?
– Конечно.
– Ты не обидишься?
– Нет.
– Синьора Лина мне не понравилась. Ты гораздо лучше. И красивее, и умнее. Мы с Сарраторе это обсуждали, и они оба со мной согласны.
– Вы так говорите потому, что хорошо ко мне относитесь.
– Ничего подобного. Будь осторожна, Лену. Я знаю, что вы близкие подруги, сестра говорила. Не хочу лезть не в свое дело, но… Знаешь, мне достаточно один раз увидеть человека, чтобы понять, что он собой представляет.
Синьора Лина понимает, что ты лучше ее, и она никогда не полюбит тебя так, как ты любишь ее.
– Она желает мне зла? – улыбнулась я, изображая сомнение.
– Насчет этого не знаю. Но она умеет делать людям больно. Это у нее на лице написано."
"Я покачала головой, стараясь не выдать своего довольства. Если бы все было так просто! Но уже тогда я понимала – пусть и не так хорошо, как сегодня, – что между нами с Лилой все намного сложнее.
Я засмеялась, переводя разговор с Неллой в шутку. Сказала, что с первой встречи Лила всегда производит не самое лучшее впечатление. В детстве ее называли чертенком, да она и была настоящим чертенком, но в хорошем смысле слова. Сообразительная, за что бы она ни взялась, все у нее получалось. Если бы она смогла продолжить учебу, наверняка стала бы кем-то вроде Мари Кюри, или знаменитой писательницей, как Грация Деледда, или политиком, как Леонильде Иотти, супруга Тольятти.
Услышав два последних имени, Нелла фыркнула: «Господи Иисусе!» – и перекрестилась. Она старалась сохранять серьезность, но ее распирал смех, и, не в силах сдержаться, она наклонилась ко мне и прошептала, что Сарраторе рассказал ей кое-что интересненькое. По его словам, красота Лилы граничит с уродством; женщины, наделенные такой красотой, умеют околдовывать мужчин, но в то же время внушают им страх.
– Страх? Но почему? – спросила я, тоже переходя на шепот, и Нелла, понизив голос еще больше, зашептала мне прямо в ухо:
– Потому что боятся, что у них не встанет, а она возьмет да выхватит нож и отрежет им эту штуку по самое некуда.
Нелла смеялась так, что у нее тряслась грудь, а из глаз катились слезы. Она долго не могла успокоиться, и мне стало неловко, чего раньше в ее присутствии никогда не случалось. Ее смех был не похож на непристойный смех моей матери, каким смеются всё повидавшие женщины.
