Девушка-администратор пытается оформить мать с тощим сутулым спиногрызом, который истошно вопит, что не допустит к себе врача. А я смотрю то в перепуганное лицо Птички, то на ребенка, которого она с каждой секундой все отчаяннее к себе прижимает, и глохну от ударов собственного сердца. Пока мозг тормозит и все еще пытается осмыслить полученную информацию, найти какое-то разумное объяснение, оно уже не справляется. Задавая нагрузку, казалось бы, тренированному организму, все внутренние процессы сбивает.
Две тысячи шестнадцатый год мы с Полиной встретили в одной постели.
Я был у нее первым, тут ошибки быть не может. Если она спустя семь месяцев родила, много ума не нужно, чтобы предположить, что этот ребенок — мой. И выражение лица Птички, мать вашу, лишь подтверждает мои догадки.
— Это ни к чему тебя не обязывает… — выдает она отрывистым шепотом.
— Ни к чему не обязывает? — глухо выдыхаю я, до последнего не веря в то, что правильно расслышал этот задушенный шелест.
— Ничего не меняет… И знать никому не нужно… — тараторит Птичка, раз за разом сглатывая.
Я расщепляю каждое слово. Каждую, мать вашу, букву! И все равно не могу принять того, что верно распознаю информацию. — Я никогда никому не расскажу…
Привычное хладнокровие и стойкость, будто штукатурка, слетают с мощной, выдержанной годами брони. Меня бросает в жар. Грудь словно кислотой заливает.
Мать вашу, да меня буквально разрывает изнутри!
Особенно, когда ребенок просыпается и поворачивается ко мне лицом.
Смотрю на него другими глазами, теряя остатки той силы, которая столько лет мной руководила и вела по жизни. Раз за разом пропускаю удары, потому что не могу пошевелиться. Кислорода не хватает, словно в каком-то безвоздушном пространстве завис.
Сын? Мой?
Мой?
Часть опоры потерял, когда узнал, что Птичка родила. Тогда еще не понимал своей реакции. Задело конкретно. Вплоть до какого-то жгучего неприятия и бессильной ярости. Мысли не допускал, что этот ребенок может быть моим. Просто потому что не представлял ситуации, когда подобное допустимо скрыть.
Зачем? Почему? Почему не сообщила?
Часть опоры тогда… Сейчас же целым пластом земля из-под ног уходит.
— Мам, почему Тимур так смотрит на меня? — спрашивает пацаненок слабым голосом. — Со мной что-то не так? Что-то плохое?
— Ничего плохого, медвежонок. Сейчас врач тебя посмотрит и назначит лечение. Сразу станет легче, — спешно отзывается Полина.
А у меня снова воздух колом в груди встает.
