Через пару минут Тихомиров выходит из спальни с ключами и двумя мастерками.
— Оденьте, — отбивает так же сдержанно. — Ночью на улице прохладно."
"Заворачиваю Мишу в одну из кофт и без раздумий передаю его Тимуру, чтобы накинуть на себя вторую. Обратно он сына не отдает. Подталкивая меня свободной рукой, сам несет его к выходу. Я не спорю. На это нет ни времени, ни сил.
— Садись, — подсказывает Тихомиров уже на улице, открывая дверь серебристого внедорожника. Только когда я забираюсь в салон, подает мне малыша.
Я машинально нахожу губами его лобик и вновь прихожу в волнение. Наверное, это отражается на моем лице, потому что Тимур задерживается, чтобы сказать: — Все будет нормально.
И я ему верю. Не могу не верить. Иначе попросту свихнусь.
В дороге Миша засыпает, а я всеми силами стараюсь не накручивать себя переживаниями из-за его хриплого затрудненного дыхания.
— Часто болеет? — спрашивает Тихомиров, бросая на нас беглый взгляд.
Не знаю, действительно ли ему это интересно, или просто отвлекает меня.
— Вообще-то нет. Первый год в саду болел немного… А последнее время — совсем редко.
— Как с работой тогда поступала? Давали отгул? Или что там у вас?
— Нет, — мотаю головой. — Я сама не могла себе позволить брать отгулы, — мне вдруг стыдно становится, хоть и понимаю, что вины моей в том не было. — Приходилось оставлять Мишу с мамой.
Тимур замолкает. Больше никаких вопросов не задает. Только поглядывает на нас тем самым задумчивым взглядом.
В больнице он вновь берет все на себя.
Объясняет ситуацию дежурной медсестре. Она доброжелательно нам улыбается и просит подождать, пока освободится доктор.
— Это недолго, но вы успеете заполнить короткую анкету. Нам необходимо знать точный возраст и вес малыша. А также возможные аллергические реакции на медицинские препараты.
Я с готовностью киваю и передаю листок Тихомирову. Сама сейчас даже на русском не способна писать.
— Имя и фамилия? — читает первую строчку, когда мы отходим немного в сторону.
— Михаил Птенцов.
Тимур делает запись и озвучивает следующий пункт:
— Дата рождения?
— Двадцать восьмое июля две тысячи шестнадцатого года, — сообщаю я без всякой задней мысли.
Тихомиров начинает писать и вдруг стопорится. Так и не закончив, вскидывает взгляд, и внутри меня в ту же секунду все обмирает.
Он понимает… Господи, он все понимает!
20
Тихомиров
Из радиоприемника монотонно льется типичный американский шлягер годов этак восьмидесятых.
