На моей челюсти сжимается мускул, и я ослабляю хватку на ее плечах, начиная отходить от нее.
Однако я не готов к тому, что она делает.
Полностью застав врасплох.
Прямо как два года назад.
Гвинет бросается на меня и обнимает обеими руками за талию. И, будто этого недостаточно, утыкается своим влажным лицом мне в грудь.
Я чувствую, как влага прилипает к моей рубашке и просачивается на кожу. Но это еще не все, нет. Это похоже на кислоту, растапливающую плоть и кости, и тянущуюся к органу, который, как мне казалось, функционировал только для перекачивания крови.
Если раньше моя челюсть сжималась, теперь я чувствую, что она сломается из-за того, как сильно я стискиваю зубы."
"— Гвинет, отпусти меня.
Она вонзает ногти в ткань моей куртки, задевая мою спину, и качает головой.
Она похожа на лист, который вот-вот разнесет ветром и порвется на куски.
— Одну минуту… — шепчет она мне в грудь.
— Гвинет, — предупреждаю я гортанным и сильным голосом, и могу сказать, что она чувствует, что это исходит оттуда, куда уткнулось ее лицо.
— Пожалуйста… у меня нет никого, кроме тебя.
Ее заявление заставляет меня задуматься. Правда, скрывающаяся за ее словами, глубоко поражает меня в том укромном уголке, который она выкапывала для себя с восемнадцати лет.
Блядь. Это так.
После ухода Кингсли у нее нет никого, кроме меня.
Я позволил этой информации проникнуть в суть, вспоминая его последние слова мне по телефону. Тот факт, что я должен заботиться о ней.
Позаботиться о его долбаной дочери.
Я забываю, что должен отталкивать ее, сбрасывать с себя. Поэтому Гвинет интерпретирует мое молчание как одобрение и делает то, что у неё получается лучше всего.
Допускает вольности.
Она прижимается своим телом к моему, дыша прямо в грудь. И запах ванили пронизывает меня до костей. Звук ее плача тихий, тревожный, и я знаю, что не каждый день она показывает эту свою сторону кому-либо. Особенно мне.
Я позволил ей горевать, позволил сбросить лишнюю энергию с ее груди, потому что, если она этого не сделает, то взорвется.
Но я не дотрагиваюсь до неё, не обнимаю в ответ и уж точно не утешаю. Я держу руки по обе стороны от себя, и мое тело окоченело, источая неприятные флюиды.
Либо она не замечает их, либо ей плевать, потому что она обнимает меня ещё крепче. Эта девушка не видит границ.
Я смотрю поверх ее головы, через окно, на неподвижное тело Кингсли и глубоко вздыхаю, но даже это смешивается с ее тихим сопением.
