Так почему ты думаешь, что она злая?
— Все в W&S думают, что она такая.
— Я не собираюсь вдаваться в подробности, почему все так думают. Я спрашиваю тебя.
— Ну… папа ее ненавидит.
— Ты не твой отец, Гвинет.
— Кого ненавидит папа, того ненавижу я. Это так просто. Мы такие.
— Вот почему вы не навещала его неделю?
Она вздрагивает, ее губы сжимаются. Итак, я был прав. Она избегала его или своих чувств по поводу того, что с ним случилось.
Между нами на долгие минуты образовывается тишина, и в воздухе слышен только звук кипящей воды.
Она стучит ногтями так быстро, маниакально, что выдает свое внутреннее смятение.
— Ответь мне, Гвинет.
— Я… только что начала стажировку. Я сделаю это позже.
— Когда позже? Завтра? На следующей неделе?
— Чуть позже, — она поворачивается, чтобы уйти, вероятно, чтобы спрятаться в ближайшем туалете.
— Стой.
Она вздрагивает, ее ногти все еще стучат, но она не смотрит на меня.
— Повернись, Гвинет.
Она трясет головой так сильно, так сильно, что сотрясает все ее тело.
— Малышка, посмотри на меня.
При этом она делает это так медленно, пока ее глаза не встречаются с моими. Они приглушены, серый цвет распространяется на другие цвета, покрывая их, пока каждый глаз не становится слишком мрачным, слишком безжизненным.
— Скажи мне, почему ты больше не хочешь навещать Кинга?
Если это из-за меня, потому что она чувствует себя слишком виноватой за то, что мы делаем, пока он в коме, черт возьми, я не смогу с этим справиться.
С моей виной все в порядке, я могу с ней справиться, но не могу вынести мысли, что она ее задушила до смерти.
Я старше, у меня хватило жизненных ситуаций и уголовных дел, чтобы это контролировать. У нее нет. Она еще слишком молода и неопытна.
Несмотря на то, что она иногда не может заснуть и утверждает, что у нее пустой мозг, она все еще невиновна.
И чиста.
И мне не следует так гореть желанием все это запятнать.
Она берет тряпку, смачивает ее и начинает мыть стойку. Тяжело, быстро и с точными движениями. Но она остается в одном и том же месте, застряла на одном месте, которое чистит снова и снова.
— Потому что я не хочу думать о его исчезновении. Потому что, когда я иду в больницу, чувствую этот ужасный запах антисептика, и когда захожу в его комнату, знаю, что он не улыбнется мне, не обнимет и не назовет своим ангелом. Потому что он там, но не совсем. Потому что, когда я читаю для него, касаюсь его руки и плачу, не думаю, что он меня слышит. Если бы он услышал, он бы вернулся.
